Комедия вишнёвого сада

Я, наконец, поняла для себя, почему Антон Павлович назвал «Вишневый сад» комедией. Ему, всю жизнь сажавшему сады, наверное, действительно смешны были стенания барыньки по саду, в котором, она, конечно, не ударила палец о палец.

(Батенёва Татьяна)
[И.100323]

Чехов глазами пьяного мужика

В пятницу, 20 августа в Томске, на набережной реки Томи состоится открытие уникального памятника «Антон Павлович Чехов в Томске глазами пьяного мужика, лежавшего в канаве и не читавшего «Каштанку». Автор — известный томский скульптор Леонтий Усов. Памятник выполнен из бронзы, его высота 2 метра. Он будет установлен у ресторана «Славянский базар», который Антон Чехов посетил в 1890 году, будучи в Томске проездом во время путешествия на остров Сахалин. В начале XX века Чехов был самым читаемым писателем в Томске. Устанавливая свой памятник, Леонтий Усов надеется вновь привлечь внимание томичей, особенно молодежи, к любимому писателю.

[Рку.040819]

Чехов и Шукшин

Две памятные годовщины выпали на этот год – столетие со дня смерти Антона Чехова и тридцатилетие смерти Василия Шукшина.

В уменьшившейся по сравнению с той, что была при их жизни, но всё ещё большой стране пройдут научные конференции и писательские встречи, будут сняты телевизионные программы, появятся газетные статьи и станут усиленно крутить песенку группы «Любэ» со словами «Люблю я Васю Шукшина». В принципе всё так и должно быть. Со временем годовщина смерти перестаёт быть горькой датой, острота потери притупляется, но в случае с Чеховым и Шукшиным это не так.

Писатель в России должен жить долго. Чехов и Шукшин прожили до обидного мало: один сорок четыре года, другой сорок пять, и хотя за отведённые им сроки успели сделать куда больше, чем вмещается в одну человеческую жизнь, их смерти Россия переживала особенно тяжело.

Через полтора десятка лет после их похорон, собравших тысячи людей, исчезли с карты две империи – Российская и советская. Наверное, в том, что им не было дано эти падения пережить, есть свой смысл. Невозможно представить Чехова ни советским писателем, как Горького, ни эмигрантским, как Бунина. Невероятно, чтобы Шукшин сделался членом «Апреля» или секретарём Союза писателей России, обрушившимся на Ельцина в газете «Завтра». Просто Ельцин и есть классический шукшинский герой. Что-то вроде крепкого мужика бригадира Шурыгина, который уважал быструю езду.

Чехов и Шукшин принадлежали своему времени и были обречены в нём остаться, чтобы наиболее точно и полно его выразить. Чехов – последние годы долгой жизни Российской империи, Шукшин – уместившееся в сроки одной человеческой жизни существование СССР. И то, что оба писали не романы, а рассказы – очень понятно. Им надо было успеть создать как можно больше самых разных героев и ситуаций, пока всё это не ушло и пока сами они на этой земле. Они спешили делать своё дело, тем более что помимо литературы у одного был театр, а у другого кино. Да ещё у каждого по жене-актрисе…

Оба остро чувствовали абсурд окружавшей их жизни. У Чехова это выразилось в самых первых коротких рассказах от «Смерти чиновника» до последней пьесы «Вишнёвый сад» с нелепыми Гаевым и Петей Трофимовым, который «выше любви». У Шукшина – в бравурной физкультурной музыке, несущейся из репродуктора по деревенским улицам, в рассказе «Осенью» или в горестной истории о том, как обидели в магазине хорошего человека Сашку Ермолаева.

Шукшин вообще очень болезненно и глубоко переживал несправедливость советской жизни. Именно при чтении его рассказов понимаешь, что не могла страна с такими людьми долго жить. И дело не просто в кознях Запада или своей «пятой колонне». Дело в самих людях. Самых обычных.

Чехов, не будучи крестьянином, родился, жил и умер в крестьянской стране и, не идеализируя её, написал «Злоумышленника», «Мужиков», «В овраге». Шукшин в крестьянской стране родился, но умер в городской. На его глазах сдвинулась с места громадная крестьянская Россия. Он не оплакивал её и не искал в ней идеала. Он оставил о ней пристрастное и объективное свидетельство: так было. Был и Костя Валиков по прозвищу Алёша Бесконвойный, которого никакой колхоз не мог заставить отменить баню, был и Глеб Капустин, который «срезал» приезжих знаменитостей. Был и Моня Квасов, изобретавший вечный двигатель, был и отменный стрелок Бронька Пупков, промазавший с двух шагов в Гитлера.

При чтении Чехова становится понятно, почему на рубеже веков старая Россия подошла к пределу и что именно породило то ощущение усталости и нежелания монархии, которое подвигло народ спокойно принять падение романовской династии в семнадцатом году. И точно так же вся проза Шукшина есть повествование о том, почему не удался советский опыт и чем был на самом деле русский человек советского времени.

Шукшин трагичнее Чехова, как и выпавшее на его долю время. Он писал оголённые рассказы с неожиданными, резкими названиями и ещё более странными персонажами – «Миль пардон, мадам!», «Привет Сивому!», «Даёшь сердце!» Ни он, ни Чехов не собирались никого специально пугать. Намеренно пугать стали позднее.

Но по-настоящему страшное, так, чтобы не жидкие фекалии пачкали книги, было у Чехова в «Спать хочется» и у Шукшина в «Суразе» или в рассказе со смешным названием «Жена мужа в Париж провожала». Последний – про деревенского мужика, который женился на зарабатывающей хорошие деньги московской портнихе и, не выдержав этой жизни и попрёков, покончил с собой – и вовсе рассказ не о советском даже, но о нынешнем времени. Предсказание о том, что с нами будет, кто станет в новой жизни хозяином и что станется с теми, кто в неё не впишется. Так и Чехов в «Вишнёвом саде» показал вписавшихся и не вписавшихся, перестроившихся и нет.

Они оба были нецерковны, при том, что сама церковь их влекла. Чехов написал «Архиерея», Шукшин – «Верую!» и «Мастера», где священники показаны в образе довольно странном. Но в их скептицизме по отношению к духовенству было больше веры и поиска истины, чем у иных верующих.

Чехов поехал на Сахалин, чтобы узнать, как живут русские каторжники, и потому солженицынское «если бы чеховским интеллигентам, всё гадавшим, что будет через двадцать – тридцать – сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом…» справедливо по отношению лишь к чеховским героям, но не к самому Чехову. И Шукшин ездил в колонии и тюрьмы, снимал «Калину красную», писал «Степку» и «Охоту жить», герои которых убегали из зоны.

У Чехова были «Мужики», Шукшин в «Калине красной» вложил в уста одного из героев знаменитую фразу «Он мужик. А их в России много».

Теперь и то, и другое – история. Теперь у нас третья страна.

Чехов умер в Германии, Шукшин на Дону. Обоих привезли в Москву и похоронили на Новодевичьем. Между их могилами несколько десятков метров, между датами смерти – семьдесят лет. Срок жизни одного человека. Им его за что-то скостили.

(Варламов Алексей. Да, были мужики)
[ЛГ.0412]

Пришвин, из дневников разных лет

«стыд личного счастья есть основная черта русской культуры»
«После чтения всякой философии остается, между прочим, некоторое смущение: потихоньку от философов спрашиваешь себя: не в том ли цель философии, чтобы простую ясную мысль, действующую полезно в голове каждого умного человека, вытащить как пружинку от часов и показать в бесполезном состоянии» 
«Люди не породистые собаки, чтобы можно их по заказу выращивать; выращивать будут людей, а вырастут породистые собаки. Настоящие люди сами родятся, как родился, к примеру, Шаляпин»
«у того же Чехова, измученного думой о человеке, природа однажды вырвалась из дачи-пейзажа и развернулась великой картиной его «Степь»
«эскалатор работает, как водопад, или, вернее, человекопад. Все задумываются, как бы застывают в движении, которое себе ничего не стоит»

Александр Кушнер о «советском Чехове»

Антона Павловича – вот кого представить
В двадцатом гибельном хотел бы я году,
Уйти с Деникиным, махнуть рукой нельзя ведь.
Но и под красными ему невмоготу
Быть: жаль расстрелянных и дела не поправить,
И надрываются, ревут гудки в порту.
Нет, он уехал бы; нет, он остался б, точно,
С охранной грамотой на белостенный дом
И сад ступенчатый; нет, он бы еженощно
Железных ждал гостей; нет, он бы над письмом
Сидел к товарищам из ВЧК; нет, срочно
Его б спровадили в Европу за теплом
И укреплением здоровья… Что, тоскливо?
Вот кто бы нобелевский был лауреат!
А «Жизнь Арсеньева» ждала бы терпеливо
Других каких-нибудь отличий и наград.
В окно б медонская сквозь сон тянулась слива,
И было б Чехову едва за шестьдесят.
Что ж, начинающих от нас бы посылали
К нему писателей учиться мастерству?
Я рифму страшную не назову в запале!
Зазвали б Чехова в советскую Москву?
Он вместе с Пешковым на Беломорканале
В алмазах небо вдруг увидел наяву?
Нет, не увидел бы! Не соблазнился б, что ты…
Не обманули бы его, не провели, –
Прости, врываются в стихи такие ноты…
За сценой рубят сад, играют марш вдали…
В шестидесятые, подтаявшие годы
Впервые Чехова прочесть бы мы смогли.

(Кушнер Александр) [Ю.9007.7]

Братья Чехова

Чехов Александр Павлович — старший брат писателя (псевдоним – А. Седой). Сборники рассказов, воспоминания, в том числе о детских годах Антона. Поскольку Александр страдал запоями, в воспоминаниях много недостоверного. Также автор книг «Химический словарь фотографа», «Исторический очерк пожарного дела в России», «Призрение душевнобольных в Санкт-Петербурге».
[НЖ.7301.151]

Чехов Михаил Павлович — младший брат писателя. Был разносторонне одарен. Выпустил несколько книг повестей и рассказов (Пушкинская премия, 1907). Издатель журнала «Золотое детство», первый биограф брата, часовой мастер-любитель (изготовил фанерные часы для дома писателя в Ялте). Лекции по русской и западноевропейской литературе, играл на виолончели и фортепиано; разводил розы. Избранное издано в СССР:
М.П. Чехов. Свирель. М.: Московский рабочий, 1969.

[НЖ.7301.132]