Границы жанра

Опера А.Чайковского «Один день Ивана Денисовича» в Пермском театре оперы и балета — сродни давней попытке балета «Поднятая целина». Поющий Иван Денисович — это вполне в духе «товарища Давыдова», танцующего па-де-де с Лушкой… или соло Макара Нагульнова на фоне кордебалета молодых колхозниц 🙂

Противоречиво о Солженицыне

«Я считаю, что Солженицын сыграл огромную роль в советской истории. «Архипелаг ГУЛАГ» – очень значительная книга, это, бесспорно, книга такого же масштаба, как «Записки из Мертвого дома» Достоевского. Но в целом как писатель он – средний. И его социальную концепцию я считаю глубоко реакционной. Он не понимает советского общества и видит идеалы в прошлом» (Зиновьев Александр) [Рд.9008]

«Мне кажется, что самое слабое место в произведениях Солженицына – это образы женщин и обрисовка их характеров. Сквозь каждый (или почти каждый) женский образ у Солженицына просвечивает мужчина, многие годы лишенный общества женщин. Излюбленный женский, образ в его творчестве – это Вега (из «Ракового корпуса»), написанная таким сладким пером, что местами просто тошно становится. Даже «лаконизм», которому такую славу поет сам Александр Исаевич, отступает перед этой сладостью. Разве можно назвать «лаконизмом» многократные упоминания о стройной, перетянутой в талии фигуре Веги, каждый раз подчеркиваемые, когда речь заходит о ней? Иногда, когда речь идет о Веге, .в стиле появляются нотки, достойные даже не Солженицына, а какой-то сентиментальной (из плеяды « чувствительных») дамы-писательницы прошлого века, типа, скажем, Желиховской. Несмотря, на этот, по-моему, просчет, «Раковый корпус» принадлежит к числу моих любимейших вещей. В этом произведении говорится о смерти, и не какой-то отвлеченной, а стоящей рядом, дышащей в спину.
Отмечу еще одну особенность творчества Солженицына – иногда он становится подробным, даже слишком подробным в описании женских нарядов; например, в «Круге первом» тщательное живописание костюмов и платьев героинь местами лезет в глаза совершенно назойливо. Некоторые строки кажутся иногда написанными как бы рукой автора модного журнала «Бурда». И это наряду с самыми страшными строками о мучениях людей!
О чувстве юмора. Мне кажется, что оно у Солженицына почти (или совсем) отсутствует. Конечно, судьба делала с ним все, чтобы уничтожить это чувство, но иногда он хочет рассмешить читателя – и не может. В этом отношении Фазиль Искандер гораздо мастеровитее Солженицына. Правда, он не отбыл такого срока в тюрьме и лагере, но думаю, что и после таких испытаний чувство юмора его бы не оставило (или оставило бы вместе с жизнью).
Мне кажется, что, объявив себя христианином, писатель слишком «пылает злобой» против «дурных людей», попавших в кругозор его творчества. Вообще в его писаниях слишком ярко противопоставляются « палачи» и «жертвы».
Лично я не во всем и не всегда разделяю позицию Солженицына, рассматривая совместно и сравнительно «старые» и «новые» тексты его произведений. Мне, например, «атомная» завязка нового варианта «В круге первом» нравится куда меньше, чем прежняя. В новой завязке устранен идиотизм, присутствовавший почти во всех проявлениях властей в этой сфере. Закрадывается мысль: а не право ли было государство, преследуя зэков? На самом же деле абсолютная нелогичность и непредсказуемость любого действия Системы вытекала из ее собственной внутренней нелогичности. Мне кажется, заменяя прежнюю мотивацию репрессий против Иннокентия более логичной – во втором варианте, Солженицын льстит Системе, очеловечивает ее. Элемент «театра абсурда», вообще присущий нашей действительности, в произведениях А. И. Солженицына как бы притушен – люди и события «слишком честно» ведут себя. Думаю, что в этом отношении Солженицын уступает Ю. Домбровскому, в произведениях которого подчеркнут именно «сумасшедший», нелогичный элемент происходящего (не думаю сравнивать между собой этих двух писателей, у каждого из которых – своя концепция действительности, свой талант).
Относительно своих пристрастий в русской литературе Солженицын довольно полно ответил в «ЛГ» (№ 12 за 1991 год). Своей путеводной звездой он, как и почти всякий русский человек, называет А. С. Пушкина. Из других писателей, оказывавших на него влияние, он, к моему удивлению, упоминает Е. Замятина – прозаика, с моей точки зрения, устарелого и не без манерности. Влияние М. И. Цветаевой, мне кажется, гораздо сильнее. Среди писателей прошлого, мне кажется, Александр Исаевич намеренно не упомянул Н. С. Лескова, близкого ему своей «старомодностью» и пристрастием к славянизма
м»
(Грекова И.)
[ЛГ.9124]

«Все мельчает. Мельчает политика, и российская, и мировая: не то что наполеонических фигур, даже людей уровня Черчилля и Тэтчер не видать. Мельчает экономика; ни философического Филипса, ни злобного Форда, ни Рябушинского с Третьяковым что-то не видать. Место мощных людей заняли мощные структуры. Корпорации, партии, коалиции. Но мельчает и культура, где никаких «структур» нет и быть не может. Поэтому спасибо Солженицыну. В частности за то, что – по слову Гете – имеет мужество жить долго. В этом тоже одно из его социальных призваний» 
(Архангельский Александр)
[И.031211]

«Когда в «Новом мире» получили рукопись «Одного дня Ивана Денисовича», они дали ее почитать Синявскому. Читаем мы рукопись, передаем странички друг другу – и идет разговор: вот какой-то там учитель из какой-то там Рязани вдруг написал такое – представляете, что он напишет дальше? А я, злобная тварь, прочитав это дело, сказала: «Один день…» — замечательная вещь, потрясающе написанная. Однако автор попадает в очень сложное положение, потому что его творческий путь начинается с вершины. И все, что он напишет потом, будет хуже. Так и вышло. Его эксперименты с русским языком совершенно чудовищны. Они показывают его полную глухоту. Как и его стихи, и его публицистика»
(Розанова Марина)
[МН.0346]

К юбилею Натальи Решетовской

В декабре прошлого года, когда отмечалось 75-летие Александра Солженицына, она заметила: «Через два с половиной месяца мне будет столько же…» И вот в минувшую субботу в московскую квартиру пришли родственники и друзья, чтобы поздравить с юбилеем первую жену нобелевского лауреата.

Наталья Алексеевна Решетовская родилась в 1919 году в Новочеркасске. В раннем детстве потеряла отца. Он был юристом, мать – учительницей, затем – бухгалтером. Наталья серьезно занималась музыкой, могла стать пианисткой, но, с отличием окончив школу, она поступила на химфак Ростовского университета. Там же на физико-математическом факультете учился Александр Солженицын. В апреле 1940 года они поженились.

Окончив университет, Солженицын преподавал в Морозовске близ Ростова. Наталья Решетовская получила назначение в ту же школу. После мобилизации Солженицына в октябре 41-го она эвакуировалась из Ростова. Приезжала к мужу на фронт в 44-м. Этот факт дал основание автору книги об Энгельсе критику Вл. Бушину заключить, что служба у Солженицына была почти мед, не слишком обременительна.

В 1948 году Решетовская защитила диссертацию на звание кандидата химических наук и с 1949 по 1969 год преподавала в Рязанском сельскохозяйственном институте.

Вынужденная развестись с репрессированным мужем, Решетовская встретилась с вернувшимся к тому времени из ссылки Солженицыным, и они снова поженились. Солженицын поселяется с женой и тещей в Рязани. Он работает, в школе и пишет «по чести и совести то, что знает о нашем времени и что есть главная правда». После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в 1962 году Солженицын становится знаменитостью.

Решетовскую справедливо называют первым биографом писателя. Работу над записками о его жизни и творчестве она начала еще в пору их совместной жизни с согласия и при поддержке самого Солженицына («Цены не будет тому, что ты делаешь») и продолжала после развода и последующих драматических событий.

– Мне Лакшин сказал, что ни одна жена ни одного писателя в мире не сделала такой работы, какую сделали вы. Лакшин, который прочел все мои рукописи, все подлинники. Не книги. Он прочел, когда о книгах не было еще никакого разговора. Я вообще думала, что все это будет после смерти. Разве я думала, что при жизни что-то у меня выйдет, когда Солженицын был «литературный власовец», «враг N 1». A я в это время писала.

Первая ее книга «В споре со временем» вышла в издательстве АПН в 1975 году.
«Книгу «B споре со временем», – писала позже Решетовская, – я опубликовала исключительно в целях своей реабилитации. Я была оклеветана на Западе журналом «Штерн» (осень 1971 года), у нас в стране – «Литературной газетой», перепечатавшей статью из «Штерна» в январе 1972 года. Статья была перепечатана «Литературной газетой» не полностью. В частности, в ней не была помещена наша общая с Солженицыным фотография с надписью, утверждавшей, что я вернулась к писателю Солженицыну тогда, «когда он стал знаменит», что совершенно не соответствовало действительности и что особенно больно меня ударило.
…Моя книга создавалась в то время, когда Солженицын находился в остром конфликте с государством, и потому никакое другое официальное издательство, кроме АПН, меня бы не опубликовало.

Книга «В споре со временем» вышла на русском языке в 1975 году. Большая часть тиража была отправлена за границу. У нас в продаже ее вообще не было. Содержание книги, выступавшая из нее личность Солженицына находились в полнейшем противоречии с той пропагандой, которая велась у нас в те годы в отношении опального писателя».
Сам Солженицын сказал, что эта книга не о нем, а об образе, придуманном АПН–ГБ.

После того как Солженицын оставил Решетовскую, на нее обрушилась неимоверная тяжесть. Даже после высылки писателя на ней висел ярлык жены (хоть и бывшей!) врага народа. Отдалились даже родственники. Троюродная сестра отказала Решетовской в доме, двоюродная – звонила только из автомата… Решетовская попадает в раковый корпус. После сделанной операции ей постоянно требуются дефицитные и дорогостоящие лекарства. Но она, бывшая жена зэка, не получила на лечение ни копейки от созданного Солженицыным Фонда помощи репрессированным и их семьям.

Несмотря на боли – физические и душевные, Решетовская продолжает записки о Солженицыне. В последние годы вышли в свет ее книги «Александр Солженицын и читающая Россия», «Солженицын. Обгоняя время», «Разрыв». – Знает ли их Солженицын? – Возможно, реакция его мне неизвестна.

Сейчас готовится к печати новая книга Натальи Решетовской «Отлучение»: «имеется в виду отлучение Солженицына от Союза писателей, от читателей, от Родины. И подспудно есть другой смысл у этого названия – отлучение от жены: Кончается эта книга нашей драмой».

В мае Солженицын возвращается в Россию. «Он не пожелает меня видеть, – уверена Наталья Алексеевна. – Потому что он столько обо мне наврал, что после этого как в глаза смотреть? Мне в глаза он все-таки не врал».
В день рождения Наталья Решетовская получила много поздравлений. Отовсюду, даже из Америки. Не от А.И.
(Горовой Леонид)
[НГ.940304]

Александр Солженицын, Раковый корпус

сенбернар: «…будто пес, но такой крупный, теплый и невероятный, как человек, зачем-то вставший на четыре ноги»

«Глупец, заполучив вечность, вероятно, не мог бы протянуть ее иначе, как только слушая радио»

«Жизнь, как те кричащие весенние ишаки, снова затрубила в нем»

вывеска над клубом: «Новый трофейно-художественный фильм»

«Воздух весны переваливал на него через подоконник»

«Веретёна перистых облаков кропотливой, многовековой выделки были вытянуты черезо все небо»

«Старый узбек в очках, не простой, древне-ученого вида. Получив от кондукторши билет, свернул его в трубочку и заткнул в ухо»

«…газетчиков уличных не видел с детства (вот когда последний раз: когда застрелился Маяковский, и мальчишки бегали с экстренным выпуском)»

Александр Солженицын, Матренин двор

«звездный свод распахивался над головой»

«тесно и лопотно» (в избе)

«Шуршание мышей под обоями покрывалось слитным, единым, непрерывным, как далекий шум песка, шорохом тараканов за перегородкой. Но я свыкся с ним, ибо в нем не было ничего злого, в нем не было лжи. Шуршание их – была их жизнь»

«картовь необлупленная, или суп картонный»

«Тут как зима закрутит, да дуель в окна» (дуель – метель, а порция – порча)

«Бойся портного да пастуха – по всей деревне тебя ославят, если что им не так»

«я не преминул поставить себе разведку – так Матрена называла розетку»

«толпа испуганных фикусов»

«Незнайка на печи лежит, а знайку на веревочке ведут»

Александр Солженицын, Март семнадцатого

[Нв.9003]

(7) Екатерининский дворец: «Это было долгое озеро паркета, во сто шагов длины, и во всю длину его шло с каждой стороны по восемнадцать пар коринфских колонн»

(13) «Хабалов так себя ощущал, будто он попал в котел, где и варило его какой день, и он сам мало что мог сделать. Всё, что происходило – доносились голоса, выставлялись лица, испрашивались решения, – всё через гул этого чужого котла»

(16) «Не перестрелка, а как сердитый перекрик, еще угулченный теснотою улицы»

(40) «Получаешь какие-то косые ответы, косые по внезапности, по несоответствию, как наотмашь наискось брошенную тарелку»

(56) «роково, затяжчиво любил женщин и покорял назначенную»

(61) «в одном полку все должны быть обликом схожи: в егеря идут – черные, в Петербургский полк – рыжие, в Павловский полк берут курносых, а в Преображенский – прямоносых»

(61) бытовая подробность: чтобы телефон не донимал звонками – откручивали «звонковые куполки»

(67) «Небо было переклонное: то ли прояснеет, то ли сгустится. Но не разрывало серых облаков нигде»