Технологии человека

…И всё же: каким убогим вдруг становится Станислав Лем, когда в "Сумме технологий" начинает долго и нудно, во всех деталях обсуждать философско-этические проблемы создания точных копий человека…
Копии у него получаются идеально механистические, с точностью до отдельного атома. 
При этом молчаливо опускается тот факт, что даже орбиты электронов скопировать в точности невозможно из-за квантовых эффектов.
И уж совсем ничего не говорится о такой тонкой субстанции, как душа, которую ведь тоже надо скопировать. А это вам даже не бозоны и кварки, это намного тоньше и чувствительнее.
Да это, если прямо сказать, совсем другая тема!
Конечно, Лем — атеист (хотя сам себя предпочитал называть агностиком). Поэтому существование души может и не признавать.
Я, положим, тоже мню себя агностиком. Но душу вполне признаю и даже надеюсь на некоторую долю ее бессмертия 😉
Однако же агностик как раз сразу должен был заявить о том, что человек как разумное существо до конца не познаваем… а стало быть, все попытки его скопировать обречены на провал.
Как писал в своем дневнике Пришвин, "Люди не породистые собаки, чтобы их по заказу выращивать… Выращивать будут людей, а вырастут породистые собаки" 🙂

Кстати, сам Лем признавался, что Фому Аквинского — автора Summa teologiae и, стало быть, невольного крестного отца его главного философского труда — не читал…

Пришвин, из «Корабельной чащи»

о радах в северном лесу:
«Река Пинега начинается в суземе двумя речками: одна река Белая, другая – Черная.
Белая речка рождается в глухом болоте, где растет мелкая, хилая сосна. Такая местность с мелкой сосной или березкой по болоту называется светлой радой
Белая речка вытекает из светлой рады.
Черная речка берется в темной раде, где по болоту растет корявая елка, похожая на какую-то злющую чертову тещу на метле, хотя, бывает, и на добрую бабушку с подарками (…) Светлая рада, скорей всего, названа по растущей на ней светолюбивой сосне, темная рада – по теневыносливой елке»

о заломах, в том числе о глубинных заломах– заторах, при которых масса бревен заполняет всю глубину реки до самого дна, иногда на протяжении нескольких километров русла.
«До чего же плотно сдвигаются деревья в глубинном заломе, что мы своими глазами видели, как большой старый медведь по глубинному залому перешел реку Верхнюю Тойму. 
Постоянно бывает в глубинном заломе, что верхние деревья под давлением нижних начинают там и тут подниматься и, наконец, все встают, как у ежа иглы.

Белой ночью на севере, когда деревья в глубинном заломе начинают подниматься, суеверному человеку можно напугаться, когда в белой прозрачной тишине северной ночи эти огромные деревья, эти лесные мертвецы, начинают одно за другим вставать, тогда вспоминается одно страшное кладбище на Днепре у Гоголя, где мертвецы в полночь тоже так поднимались над своими могилами»

«Медведь идет сюда с севера сплошными лесами, обходя светлые места редких городов, сел и деревень. Ничего нет в этом удивительного: дорога медведя большая, широкая, зеленая, а дом, его теплая шуба, с ним тоже идет»

«Такая была бесчеловечная пустота на заполярном островке, что мы стремились всей душой найти хоть какой-нибудь след человека.
Далеко на льдине проплыл белый медведь, и то чуть-чуть повеяло человеком: так он важно и задумчиво сидел на снегу, как человек на мягком диване»

«истопив печку, наполнив избушку черным дымом, усталому охотнику только бы забыться под черным одеялом дыма, как вдруг за стеной тихонько кашлянул полщок. Это в суземе охотники приметой считают, что если полщок, полосатый зверек, вроде белки, кашляет, то это бывает перед «погодой», значит перед бурей, снегом или дождем»

«Самое главное на путике для охотника – это высмотреть птичье пуржало. Тут надо себя самого птицей представить, будто летишь в лесу среди мелькающих пятен и выбираешь себе самое заметное. Для того птица себе такое пятно выбирает, чтобы сесть на него и под солнечным лучом пуржиться, или купаться на солнце в песке»

«Когда круглый лес, сдержанный запонью в устье молевой реки, под нажимом плывущего сверху начинает нырять под верхний слой сплава и набивать реку на всю ее глубину, то вся эта набитая лесом часть реки называется у сплавщиков пыжом»

«Солнце вышло из облаков, и свет великий, желанный и страшный бросился на поляну»

«Высокий берег на севере называется слудой. Вода, ударяясь о слуду, конечно, размывает ее и мельчайшие частицы переносит на другой, низменный берег. Тот новый намытый берег называется наволоком, и там бывает веселая, радостная, раззеленая травка. Весной рано, выйдя прямо из берлоги, медведь любит копаться у воды на зеленой травке»

«Дети как легли, так и уснули сразу, камушками»

«Пусть и наш лес велик, но если есть в нем хоть одна деревенька или село, это уже не сузем.
Так говорят на севере, проходя деревню на берегу зеленого моря сузема:
– Последнюю деревню проходим.
И это значит, что будет только сузем, и в нем уже больше нет ни деревень, ни дорог и ничего человеческого, кроме общей тропы и охотничьих путиков с их маленькими курными избушками.
Мы когда проходили первый раз в жизни последнюю деревню и вступали в сузем, то казалось нам, там, в глубине сузема поймем, где же та самая граница в нас самих: по одну сторону – леса, воды, деревья, животные, вся природа, а по другую начинается сам человек»

«Пока дети спали, солнце невидимо за горизонтом переодевалось в новую, утреннюю одежду. так бывает всегда в стране полуночного солнца, уже начиная с полой воды, солнце не садится, как на юге, а переодевается из вечерней зари в утреннюю и выходит в новой одежде»

«Солнце долго щурилось, как бы не решаясь оставить даже на короткое время этот мир без себя. Даже когда оно и совсем скрылось само, на небе от него остался свидетель жизни: большое малиновое пятно. Река небу ответила таким же малиновым пятном.
Небольшая заревая птичка на самом верху высокого дерева пересвистнула нам о том, что солнце там, где она видит, переодевается и просит всех помолчать.
– Прощайте!
И все кукушки во всех сурадьях замолчали, и от всех звуков на воде осталось только малиновое пятно, соединяющее вечер и утро»

«Спать в охотничьей избушке – это почти что спать на воздухе: все слышно, и сон, конечно, сном идет, а что слышится – рядом идет, и понятно: то сон, а то жизнь. Были крики, были стоны в лесу, и одно время было совершенно так, будто ребеночек звал маму, а в ответ ревели медведи. И до того это было явственно, что, ночуй человек впервые в суземе, он бы неминуемо подумал – ему надо скорей вставать, искать младенца в лесу и биться с медведями.» 

«Этот переход от голоса леса к голосу реки для спящего человека был все равно, как спал бы он на колючих и подвижных вершинах темного леса и вдруг улегся на светлое, покойно-ленивое летнее облако. И слышно оттуда, как в тихом лесу люди перекликаются своими голосами и как река внизу с кем-то переговаривается на стороне человека»

«Лавочка была возле избушки, и если сесть на нее, то как раз перед глазами то окошко с Третьей горы, откуда синими грядами, голубея, переходит лесная даль в голубой туман»

«И в лесах деревья заваливают речку, но она бежит и бежит себе под ними и все больше и больше валит их на себя. Мало-помалу эта лама из поваленных деревьев как-то выравнивается, покрывается мхом, обрастает кустарником черной ольхи, а под ней глубоко невидимая речка журчит и ворчит»

«Так вот все и двигалось по желтой реке: по стрежню на быстрине строго и в законе движения всей воды шла главная масса круглого леса, и закон этот был – закон подбора всех бревен по сходству между собой. По другому закону – различия – плыли все несхожие между собою бревна, чем-нибудь друг от друга отличные, и безобразной и непонятной борьбой друг с другом как будто тоже стремились установить свой отдельный какой-то закон: по различию»

лось: «…мокрый, длинный, худой и странный, был очень похож на подъемный кран, а кто в детстве читал «Дон-Кихота», то был ему очень похож на рыцаря печального образа»
в устах Мануйлы из Журавлей, попавшего в Москву – неожиданный перепев Марины Цветаевой:
«Много огней в доме загорелось, и от низу и до верху в окнах все видко.
Там укладывает мать, вся в белом, маленьких детей в кроватки.
Там умываются.
А там – пьют вино.
А еще повыше двое так сидят…»
Кто у кого списал? 🙂

Пришвин: из дневников 1941-1945 гг.

1941
«Ночь душная. Москва без огней с высоты моего этажа, как темная курящаяся гора пережигаемого угля (угольница). Только наверху сияет пролысинка со звездами, все остальное небо в хмаре и сквозь хмару сияние мутное бесформенного месяца»
«выехали через Сокольники, налили машину в колонке возле Виндавского вокзала и поехали в направлении Загорска»
«Характерная черта русского народа: очень быстрое, легкомысленнейшее самоуспокоение. Вот уже теперь все бабы на базаре говорят, что в Москве стало легче, что вообще война скоро кончится»
«…известие о падении Смоленска всех придавило, все об этом думают, и дума из человека незнакомого высвечивает как бы нимбом. Сытых и самодовольных вовсе не видно, и заметно очень, что средний человек стал лучше»
«Прошло два месяца войны. Враг на пороге всех жизненных центров страны. Простые люди ждут переворота («Минина и Пожарского»)
«Наступает страшное время, надо собираться на борьбу самую грубую за жизнь и самую тонкую – за смысл ее»
«Заря желтая холодная, не покрытая снегом земля зябнет, и даже любимые зубчики леса, расположенные пилкой на фоне зари, не говорят ничего моему сердцу»

1942
«Видел одного кота, живущего в печке, исхудалого, а люди в той же холодной квартире жили и не очень ежились. Вот и говорят в благополучии: живуч, как кошка. Наверно, теперь у кошек в неблагополучии говорят: живуч, как человек»
«Гроза весь день и с медленным отдалением, приближением, долго казалось, что это война, и об этом долго спорили кругом»

1943
«Дарвин, как прислуга у господ, подсмотрел в делах Божиих обыкновенность его творчества. Чудесные пироги делаются из обыкновенной муки, так и состав материи тот же самый у обезьяны и человека»
«На 8-й симфонии Шостаковича. Это музыкальный миф о современной войне, вещь настоящая, без подтяжек. Сам Шостакович, маленький человечек, издали, будто гимназист 6-го класса, капризное дитя современности вместивший в себя весь ад жизни с мечтой о выходе в рай»

1944
«Ночью текло с крыш. Так небывалыми морозами началась война и кончается сиротской зимой: очень крепко немцы начали и теперь растекаются в грязь»
«Дождь летний и день пестрый, то солнце, то дождь. Огороды в восторге»
«Техника аморальна. Техника завлекательна и затягивает в себя человека, подобно болоту (берешься на досуге что-нибудь починить и «незаметно» проходит большое время). В технике ты тратишь время не для себя: ты делаешь машину, другой, ничего в ней не понимающий, садится в нее и едет. Связь этих двух людей ненравственная»
«Мужчина всегда стремится уйти на сторону, на работу, на базар, на войну: он туда от-влекается и оттого всегда отвлечен. И оттого его деятельность жестока к человеку конкретному, к личности. Вот тут-то в утверждении всего личного и начинается власть женщины»
«Когда перевалит за семьдесят, то кажется, будто смерть людей так и косит, так и косит, и мир мертвых становится больше намного мира живых (так оно и есть в действительности)»

1945
«Сейчас еще теплится Мысль возле страдающих, но если новая эпоха принесет освобождение от голода и страха, то человек обратится в скотину. Мы этого, однако, не думаем, потому что «праведников» (то есть личностей) достаточно в обществе, чтобы в решительный момент сила Мысли удержала Бытие от разрушения»
«Серые слезы весны. Ночью шел дождь. Утро пасмурное, и все небо серое висит и покапывает. Что теперь делается там!»
«Кто не видал смерть на войне, тот увидит ее непременно в старости, вот, как я теперь вижу. Люди как будто уходят куда-то, и так явно видишь, что там, куда они уходят, настоящая жизнь, а это был какой-то необходимый для всех обман»

Пришвин, из дневников 1907-1917 гг.

Ранний Пришвин – редкостный вздыхатель и зануда; возьмите самый затяжной вздох у Чайковского, разбавьте 1:1000 и сделайте преобразование из музыкального в литературное пространство – получите молодого Пришвина. Многоточия его способны и агнца превратить в кровожадного хищника, рычащего: «Автора!»

«Ничего не сравнится с кленовыми листьями, будто это щеки слепых щенят…» (однако! это уж, простите, не Пришвин, а какой-то Жданов или Парщиков)
«в юрте много отверстий: как звезды… вся юрта похожа на воздушный шар. Закрыли вверху: мы летим где-то по небу…»
угар от русской печи: часто, закрыв заслонку, шли к соседу в гости – для безопасности. Лучше средство от угара – выйти на улицу и часа два считать звезды. Угар совсем прекратился, когда завели чугунки.
«от угара смерть самая легкая»
весна: «бор стал тушеваться от выступающих берез»
«Сколько солнца! в хлеве корове есть принесли, и она замычала музыкально, и все были в солнечных полосках…»
«По утрам чисто, росисто и зарно» (зарное утро – ни одного облачка; осенью бывают зарные дни) (* – к нашей «типологии дней»)
«Выйдешь на крылечко – такой покой! и вдруг падучая звезда, обрезано все небо на два полунеба – метеор, мчащийся во вселенной, коснулся нашей атмосферы, и открыл нам, каким сумасшедшим движением дается этот деревенский покой» 
«Понимающих литературу так же мало, как понимающих музыку, но предметом литературы часто бывает жизнь, которой все интересуются, и потому читают и судят жизнь, воображая, что они судят литературу»
«Приближенные царские давно уже, как карамельку, иссосали царя и оставили народу только бумажку. Но всё государство шло так, будто царь где-то есть»
«Время такое головокружительно быстрое, кажется, все куда-то летит, но вот попадается на глаза теленок, жует он по-прежнему медленно, ровно, попади он как-нибудь в связь со временем, зацепись как-нибудь хвостиком за человеческое быстрое время – и в какой-нибудь час стал бы огромным быком»
«Не работа страшна человеку, а забота»

Происхождение летчика

Слово «летчик», возможно, происходит от «полетчик» – слова, предложенного М. М. Пришвиным «в одном из случайных собраний питерских писателей, где, между прочим, опять-таки, случайно и невдомек кто-то спросил: как по-русски будет авиатор»

(Клычков Сергей. Лысая гора)
[ЛО.8705.108]