Русская география Владимира Набокова

Читая «Лекции по русской литературе» Владимира Набокова, трудно не заметить, насколько плохо он знает русскую географию.
Так, в лекции о молодом Горьком читаем, как писатель «уехал в Ростов, где короткое время бурлачил на Волге«.
Далее «встревоженные власти выслали его в Арзамас — глухой городишко на юге России«.
В повествовании о Чехове указано, что он родился в Таганроге, то есть «на юго-востоке России». Что, пожалуй, было бы правильным, если ограничиться только европейской частью Российского государства.
Впрочем, за её пределами Набоков, скорее всего, вообще ничего не знал…

По прочтении Набокова. Греховные мысли

Прочтя что-нибудь из творений Владимира Набокова, ясно понимаешь, что Великая Октябрьская просто обязана была состояться. В стране, где пишут и действуют Набоковы, она неизбежна.

Прочтя чуть далее, начинаешь жалеть, что она не распространилась на все прочие страны. Ну или хотя бы на ту, где нашел пристанище мистер Набоков… 🙂

Кысь, проклятая…

Толстая Татьяна. Кысь.

Читал в метро на айФоне. Примерно до главы "Рцы" (или, точнее, до женитьбы Бенедикта Карпыча) читать вполне возможно. Дальше — совсем нудновато. Слишком много становится в одолеваемом тексте придуманного — и навязчивый мотив "спасения культуры", и государственный переворот, учиняемый Кудеяр Кудеярычем, и нелепый большой пожар, уничтожающий городок Федор-Кузьмичск. И весь этот буйный набор вырождается в явную ерунду. А начинаешь читать с интересом. Неубиенная российская действительность и история — хотя бы и после ядерной войны. Все прочие нации, кажется, исчезли с лица преобразившейся планеты (кроме каких-то невнятных кохинорцев, лопочущих непонятное), а русские — вот они, срубили новые избы и живут на том же месте по-прежнему, разъезжая на мутантах и питаясь летучими зайцами. Правда, где-то далеко на юге, согласно народным легендам, живут чеченцы, но никто их никогда не видел. Красной нитью сквозь весь роман проходит мотив "самой читающей страны", остающейся таковой и после глобальной катастрофы (почти все население переписывает на бересте и перечитывает, не вникая в текст, старые книги). Но от главы к главе всё как-то мельчает и мельчает… то ли фантазия у автора мелковата, то ли сквозная идея этим грешит? Критики углядели в романе параллели с "Приглашением на казнь", но тут позволю себе с ними не согласиться. Там мы наблюдаем не ерунду, но хорошо выстроенный абсурд. Казнь главного героя — действительно кульминация, во время которой он вдруг понимает, что жил в нелепом, нарисованном, картонном мире, и этот мир уже перед казнью начинает распадаться у него на глазах, трансформируясь в некоторую новую "загробную реальность"… Ну а несостоявшееся сожжение Главного Истопника, вместо которого произошла новая глобальная катастрофа, закончившаяся загадочным "воспарением" Бывших — это скорее искореженный финал русской сказки, из которого совершенно улетучилась сказочная мораль…

Много замечательных неологизмов:

Клели
Огнецы (истинные, ложные и запселые)
Кочевряжка подкаменная
Рыбка-вертизубка
Ржавь
Хлебеда
Желтунчики
Червыри
Перерожденцы
Козляки
Кохинорцы
Древяница
Слеповран
Ложица
Вилица
Княжья птица/Паулин
Курдалясины
Боботюкалки
Кукумаколки
Птица-блядуница
Голубчики
Окаян-дерево
Свеклец

а также точных наблюдений о родной кондовой действительности:

Когда ворчишь сквозь зубы, да бормочешь, да набычишься, да еще пасть на сторону свернешь, — злость, она хорошо так, тепло внутри пощипывает. Чего-нибудь крепкое сделать хочется. Ногой забор пнешь. Собачонку, если подвернулась. Ребятенку затрещину. Мало ли. Всяко себя выразить можно.

Сосед человеку даден, чтоб сердце ему тяжелить, разум мутить, нрав распалять. От него, от соседа, будто исходит что, беспокой тяжелый али тревожность…

Матерное интересно вырезать. Никогда не скушно. Вроде и слов  немного, а слова-то все веселые такие. Бодрые.  Ежели человеку сурьезное настроение, ежели плакать хочется, или истома найдет, слабость, — никогда он матерного не скажет и не напишет. А вот если злоба душит, или смех разбирает, а еще если сильно удивишься, — тогда оно как-то само идет.

Владимир Набоков и Булат Окуджава

Вот Владимир Набоков, который принципиально не переводил советских поэтов, тем не менее перевел на английский язык два стихотворения Окуджавы — «Черный кот» и «Сентиментальный марш». И в «Марше», как мне говорили, он использовал эпитет «единственная». Почему? Наверно, для Набокова он имел сокровенный смысл: в философском плане страшная Гражданская война была для него «самой», единственной, пропущенной через личность автора. А «далекая» — смысл исторически более конкретный.

…Известный поэт Бахыт Кенжеев, ссылаясь на мнение коллеги по «цеху», припомнил: «Саша Сопровский доказывал мне, что в знаменитой песне имеется в виду павший доброволец. Много лет спустя я спросил об этом Булата Шалвовича. Он задумался, удивился, потом сказал: «Бог знает, я никогда не думал, но, кажется, так и есть».

Современные острословы добавляют к этому циничную догадку: комиссары склонятся, чтобы сделать контрольный выстрел…

[И.071225]

Набоков, комментарии к «Евгению Онегину»

Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Перевод с английского. Спб., «Набоковский фонд», 1998. 928 с., 5000 экз.

В 1964 году был издан на английском языке в переводе В. В. Набокова роман «Евгений Онегин». Тогда же появился и комментарий к этому роману. Пятнадцатилетний труд над комментарием Набоков назвал своим «кабинетным подвигом». «В своем комментарии я попытался дать объяснения многим специфическим явлениям. Эти примечания отчасти отражают мои школьные познания, приобретенные полвека назад в России, отчасти свидетельствуют о многих приятных днях, проведенных в великолепных библиотеках Корнелла, Гарварда и Нью-Йорка. Без сомнения, невозможно даже приблизиться к исчерпывающему исследованию вариантов «Евгения Онегина» без фотостатов пушкинских рукописей, которые по понятным причинам недосягаемы», — писал автор, сожалея об отсутствии рабочих тетрадей Пушкина, которые лишь к 200-летнему юбилею поэта увидели свет.

Набоков — филолог и литературовед, человек огромной эрудиции — показал себя и как великолепный знаток быта и культуры пушкинской эпохи.

В качестве приложения в книгу включены статьи Набокова «Абрам Ганнибал», «Заметки о просодии» и «Заметки переводчика». В книге также представлено факсимильное воспроизведение «Евгения Онегина» издания 1837 года с комментариями А. С. Пушкина.

[НЖ.0207]

Булат Окуджава и Владимир Набоков

Но если вдруг… я все равно паду…» Все равно! Тут – эстетика прощания. Эстетика обреченности – не только иллюзий, но и себя самого. Части собственной, но и общей судьбы.

Воспел ли Булат Окуджава «комиссаров», то есть иллюзию революционной справедливости? Нет. Он их, а стало быть, и иллюзию отпел, независимо от того, что? думал в то время он, сын расстрелянного отца и воротившейся лагерницы-матери, – и в этом смысле весьма любопытно, что начальные строки «Сентиментального марша» попали в роман «Ада», писанную по-английски книгу Набокова. Писателя, которого Окуджава полюбил задолго до того, как книги классика ХХ века стали мелькать в руках постсоветских читателей; первая набоковская книга в моей библиотеке, донельзя зачитанная «Лолита», была подарена именно им, Булатом…

…И вот кумир замечает своего почитателя.

«Герои романа, – цитирую пересказ и заметку В. Рисина, опубликовавшего это в приложении к «Литгазете», – ужинают в русском ресторане. Кроме старинных русских романсов, ресторанные певцы исполняют и «солдатскую частушку, сочиненную неповторимым гением:

Nadezhda, I shall then be back
When the true batch outboys the riot…»

«Набоков не называет имя «неповторимого гения». Но песня… угадывается без труда. …Первая строка переведена точно: «Надежда, я вернусь тогда…» Вторая перепета вольно, но английские слова воспроизводят русскую звукопись: «…Когда трубач отбой сыграет…»
В самом деле: «трубач» – и «true batch». «Отбой» – и «outboys».

Позволим себе чуточку скепсиса. Конечно, не касательно самого факта цитирования, но насчет набоковского отношения к песне и автору. «Солдатская частушка… Неповторимый гений…» А что, если в первом случае – пренебрежительность, во втором – ирония? Ведь дело имеем с Набоковым, для кого Достоевский – «сильно переоцененный, сентиментальный романист», романы Бальзака – «бездарная стряпня». Таков был характер. Но дело не в этом.

Автор заметки хватает лишку, не исключая, будто Набоков мог предположить: в своей песне Окуджава уподобляет себя не бойцу Красной армии, а белогвардейцу («комиссары могли склониться не только над павшим другом, но и над поверженным врагом»). Кто, кто, а Набоков был наслышан о свирепстве советской цензуры, каковая не пропустила бы и намека на сочувствие врагам революции, – и потому куда более справедливо другое замечание В. Рисина:
«Отношение Набокова к песне «Сентиментальный марш» – веский аргумент в споре с теми, кто ныне видит в ней лишь апологию «комиссаров в пыльных шлемах».

Да! Рука старейшего и обожаемого писателя, протянутая младшему и обожающему, – опять-таки жест почти символический, даже если он, по набоковскому обыкновению, снисходителен (что не мешало Булату Окуджаве тихо гордиться ролью цитаты в романе «Ада»). Сын идейного коммуниста, расстрелянного в чекистском подвале, и сын российского либерала, не принявшего революции и погибшего от руки террориста, заслонив собой политического оппонента, – они оба сошлись над схваткой. Пусть у первого в ту давнюю пору это вышло непроизвольно, а второй знал, что делал и что цитировал.

(Рассадин Станислав)
[НЕГ.9947]

Владимир Набоков. Между первой и второй мировыми войнами

Не следует хаять наше время. Оно романтично в высшей степени, оно духовно прекрасно и физически удобно. Война, как всякая война, много попортила – но она прошла, раны затянулись – и уже теперь вряд ли можно усмотреть какие-либо особые неприятные последствия – разве только уйму плохих французских романов о jeune gens d’apres guerre. Что касается революционного душка, то и он, случайно появившись, случайно и пропадет, как уже случалось тысячу раз в истории человечества. В России глуповатый коммунизм сменится чем-нибудь более умным, – и через сто лет о скучнейшем господине Ульянове будут знать только историки.

А пока будем по-язычески, по-божески наслаждаться нашим временем, его восхитительными машинами, огромными гостиницами, развалины которых грядущее будет лелеять, как мы лелеем Парфенон; его удобнейшими кожаными креслами, которых не знали наши предки; его тончайшими научными исследованьями; его мягкой быстротой и незлым юмором; и главным образом тем привкусом вечности, который был и будет во всяком веке.

(Набоков Владимир. On generalities)
[Зд.9904]

Памятник Набокову в Монтрё

Мы выбрали ненарочитый элемент одежды: верхняя часть фигуры облачена в английский спортивный костюм, а нижняя – в никербокеры и альпийские ботинки. Хотя сыну прозаика, Дмитрию Набокову, наше решение не очень нравится. Он говорит, что отец в преклонном возрасте не мог ходить в таких брюках, надевал их лишь в молодости. Между прочим, мы пробовали обычные классические брюки, но тогда образ творческого человека моментально сбивается, получается скучный бухгалтер.

(Рукавишниковы Александр и Филипп, авторы памятника)
[НГК.9901]

Набоков, Рассказы

Совершенство

«царский посланник заходит в страну, где люди гуляют под желтыми солнышниками»
«тверской купец пробирается через густой женгел, полный обезьян»
«Он верным пребыл крахмальным воротничкам и манжетам; у его рваных сорочек был спереди хвостик, пристегивавшийся к кальсонам»
«беглый и рябой мир автомобильных гонщиков»
«неуклюжий, но старательный звук давно больного сердца»
«они похожи на телефонные номера, эти цифры еще далеких годов» (JR!)
«все было подернуто пылью сумерек»
«Давид наметил на пляже место и заказал на завтра купальную корзину» (как явствует из дальнейшего – для переодевания, вроде мешка для перезарядки кассет)
«как многие русские, стеснялся появляться при дамах в подтяжках»
(пляж) «тысяча коричневых трупов, сраженных солнцем»
«волна, разлившись дальше предтечи, облила ему штаны»
«далекие, неясные полусобытия, освещенные воспоминаниями только с одного бока»
«носки, столь дырявые, что напоминали митенки»
«Смуглые флаги возбужденно хлопали и указывали все в одну сторону, но там еще не происходило ничего»

Обида

«Ежели снизу смотреть на вершины берез, они напоминали пропитанный светом, прозрачный виноград»
(воз сена) «мелькнули в глазах вялые скабиозы и ромашки среди сена»
«Собака молча, копя лай, выбежала из-за ворот, перемахнула через канаву и только тогда залилась лаем, когда догнала коляску»
«над травой жужжали тяжелые шмели и вползали в бледные, склоняющиеся венчики боярских колокольчиков»
«Равномерно и хрипло стучали часы, и это почему-то напоминало всякие скучные и грустные вещи»
«по ручке скамейки ползла божья коровка, неряшливо выпустив из-под своего маленького крапчатого купола прозрачные кончики кое-как сложенных крыл»

Встреча

(советское слово спец) «О, эти слова с отъеденными хвостами, точно рыбьи головизны…»
«серая, как дымовая завеса, советская газета»
«белая грядка тощей кровати»
«Термин «пятилетка» напоминает мне чем-то конский завод»
«Он вынул откуда-то из живота толстые часы» (и тут путешествия метафор!)
«решил отправиться к дому, где жили Лещеевы, – похлопать в ладоши, авось отопрут» (берлинские реалии)

Набоков о Гоголе

«Николай Гоголь» [НМ.8704] (Пер. Е. Голышевой)

нос в русском фольклоре: «Знаменитый гимн носу в «Сирано де Бержераке» Ростана – ничто по сравнению с сотнями русских пословиц и поговорок по поводу носа» (176)

черт по-русски: «недоразвитая, вихляющаяся ипостась нечистого, с которой в основном общался Гоголь, это, для всякого порядочного русского, тщедушный инородец, трясущийся, хилый бесенок с жабьей кровью, на тощих немецких, польских и французских ножках, рыскающий мелкий подлец, невыразимо гаденький» (176)

«Петербург обнаружил всю свою причудливость, когда по его улицам стал гулять самый причудливый человек во всей России» (178)

Жуковский: «один из величайших второстепенных поэтов на свете, он прожил жизнь в чем-то вроде созданного им самим золотого века, где провидение правило всегда самым благожелательным и даже благочинным образом, а фимиам, который Жуковский послушно воскурял, его медоточивые стихи и «молоко сердечных чувств», которое в нем никогда не прокисало, – все это отвечало представлениям Гоголя о чисто русской душе» (184)

Жуковский – изобретатель нового ритуала смертной казни (некое религиозное таинство, повешение в храме под пение псалмов, зрелище «прекрасное и вдохновенное». (184) Не отсюда ли замысел набоковского «Приглашения на казнь», в котором палач проводит с приговоренным последние недели его жизни, желая стать его лучшим другом?

«Он чуть было не стал автором украинских фольклорных повестей и красочных романтических историй. Надо поблагодарить судьбу (и жажду писателя обрести мировую славу) за то, что он не обратился к украинским диалектизмам как к средству выражения, ибо тогда бы он пропал. Когда я хочу, чтобы мне приснился настоящий кошмар, я представляю себе Гоголя, строчащего на малороссийском том за томом «Диканьки» и «Миргороды» – о призраках, которые бродят по берегу Днепра, водевильных евреях и лихих казаках» (186)

«Ревизор»: «Пьеса начинается с ослепительной вспышки молний и кончается ударом грома. В сущности, она целиком умещается в напряженное мгновение между вспышкой и раскатом. В ней нет так называемой экспозиции. Молния не теряет времени на объяснение метеорологических условий. Весь мир – трепетный голубой всполох, и мы посреди него» (189)

Гомункулы: «У Гоголя особая манера заставлять «второстепенных» персонажей выскакивать при каждом повороте пьесы, чтобы на миг блеснуть своим жизнеподобием (…) Прелесть в том, что эти второстепенные персонажи потом так и не появятся на сцене» (190)

«Забавно, что эта сновидческая пьеса, этот «государственный призрак» был воспринят как сатира на подлинную жизнь в России» (193)

«Пьесы Гоголя – это поэзия в действии, а под поэзией я понимаю тайны иррационального, познаваемые при помощи рациональной речи» (194)

«Германия казалась нам страной, где пошлость не только не осмеяна, но стала одним из ведущих качеств национального духа, привычек, традиций и общей атмосферы, хотя благожелательные русские интеллигенты, боле романтического склада охотно, чересчур охотно принимали на веру легенду о величии немецкой философии и литературы; надо быть сверхрусским, чтобы почувствовать ужасную струю пошлости в «Фаусте» Гете» (196)

«Мертвые души» как космополитическая поэма: «искать в «Мертвых душах» подлинную русскую действительность так же бесполезно, как и представлять себе Данию на основе частного происшествия в замке Эльсиноре» (199)

динамические превращения персонажей путем накручивания динамических ассоциаций – например, в отрывке, где Чичиков подъезжает к дому Собакевича: лицо Собакевича – тыква-горлянка – балалайка – деревенский музыкант (202)

«я не знаю более лирического описания ночной тишины, чем эта сапожная рапсодия» (203) – имеется в виду ночь в гостинице и сосед Чичикова – поручик из Рязани, примеряющий сапоги

поэма-сон; теория о том, что все герои движутся и действуют как во сне, подкрепляется цитатой: «в гостиных заторчал какой-то длинный, длинный, с простреленной рукою, такого высокого роста, какого даже и не видано было» (203)

Гоголь – новатор и «импрессионист»: «только Гоголь (а за ним Лермонтов и Толстой) увидел желтый и лиловый цвета (…). Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь писатель, а тем более в России, раньше замечал такое удивительное явление, как дрожащий узор света и тени на земле под деревьями или цветовые шалости солнца на листве. Описание сада Плюшкина поразило русских читателей почти так же, как Мане – усатых мещан своей эпохи» (204)

(*) неплохой эпиграф к какому-нибудь детектору лжи (или CV!): «Простая колонка чисел раскроет личность того, кто их складывал, так же точно, как податливый шифр выдал местонахождение клада Эдгару По. Самая примитивная curriculum vitae кукарекает и хлопает крыльями так, как это свойственно только ее подписавшему» (204)

«Когда год за годом твердишь о своем намерении что-то сделать и тебе уже тошно от того, что никак не можешь на это решиться, гораздо проще убедить всех, что ты уже это совершил, – и до чего же приятно забыть наконец всю историю!» (219)

«Гоголь был странным созданием, но гений всегда странен; только здоровая посредственность кажется благородному читателю мудрым, старым другом, любезно обогащающим его, читателя, представления о жизни» (222)

«Мир Гоголя сродни таким концепциям в современной физике, как «Вселенная – гармошка» и «Вселенная – взрыв»; он не похож на спокойно вращавшиеся, подобно часовому механизму, миры прошлого века. В литературном стиле есть своя кривизна, как и в пространстве, но немногим из русских читателей хочется нырнуть стремглав в гоголевский магический хаос» (224)