Александр Блок: из дневников и записных книжек

А вчера представлялось (на паровой конке). Идёт цыганка, звенит монистами, смугла и черна, в яркий солнечный день — пришла красавица ночь. И все встают перед нею, как перед красотой, и расступаются. Идёт сама воля и сама красота. Ты встань перед ней прямо и не садись, пока она не пройдёт.
(июль 1907)

Заметили ли вы, что в нашей быстрой разговорной речи трудно процитировать стихи? В тургеневские времена можно было ещё процитировать, даже Михалевич («Дворянское гнездо») (??) , а теперь стихи стали отдельно от прозы; всё от перемены ритма в жизни. (После чтения «Отцов и детей»).
(сентябрь 1908)

Музыка творит мир. Она есть духовное тело мира — мысль (текучая) мира («Сон — мечта, в мечте — мысли, мысли родятся из знанья»). — Слушать музыку можно, только закрывая глаза и лицо (превратившись в ухо и нос), т. е. устроив ночное безмолвие и мрак — условия — предмирные. В эти условия ночного небытия начинает втекать и принимать свои формы — становиться космосом — дотоле бесформенный и небывший хаос.
(июнь 1909)

Сегодня пурпурноперая заря.
(декабрь 1911)

Звонил Маяковский. Он жаловался на московских поэтов и говорил, что очень уж много страшного написал про войну, надо бы проверить, говорят, там не так страшно. Всё это — с обычной ужимкой, но за ней — кажется подлинное (то же, как мне до сих пор казалось)
(июнь 1916)

Ночь, как мышь, юркая какая-то, серая, холодная, пахнет дымом и какими-то морскими бочками, глаза мои как у кошки, сидит во мне Гришка (Распутин), и жить люблю, а не умею, и — когда же старость, и много, и много, а за всем — Люба.
(июль 1917)

Движение заразительно.
Лишь тот, кто так любил, как я, имеет право ненавидеть. И мне — быть катакомбой.
Катакомба — звезда, несущаяся в пустом синем эфире, светящаяся.

(февраль 1918)

[chaskor.ru]

Анна Чапман о Пушкине & Анна Ахматова о Маяковском

 Убийство Пушкина в расцвете лет имеет несоизмеримо более тяжкие последствия, чем самое страшное военное поражение. Пушкин не написал главных своих произведений. Если бы это случилось, то он был бы не просто главным русским поэтом, как сейчас: Пушкин, как мне кажется, мог бы стать и «Платоном и Невтоном» в одном лице, поэтом, чье всемирное историческое значение превзошло бы значение и Гомера, и Шекспира.  Сам факт убийства Пушкина европейским ловеласом потрясает.

Творчество Пушкина в случае продолжения его жизни поставило бы лидерство России не на военную, а на духовную основу.

Пушкин прошел либеральную и романтическую стадии творчества. Как раз перед самым убийством он становился зрелым  консерватором, чрезвычайно сблизился с «реакционным» царем Николаем Первым и претендовал на роль его главного советника. Поскольку Пушкин (по словам Аполлона Григорьева) — это «наше все», то получилось, что «наше все» прервалось на самом интересном месте, оно застряло в вечной молодости, чуть не дойдя до настоящей зрелости.

Уже через полвека либералы и социалисты переполнили Россию и убили царя, а дальше взяли курс на революцию. Уверена, что все было бы по другому, если бы Пушкин успел написать свои зрелые произведения.

[КП.111031]

+ перекличка с Анной Ахматовой и ее замечанием о Маяковском:
если бы так случилось, что поэзия его оборвалась перед революцией, в России был бы ни на кого не похожий, яркий, трагический, гениальный поэт. "А писать "Моя милиция меня бережет" — это уже за пределами. Можно ли себе представить, чтобы Тютчев, например, написал: "Моя полиция меня бережет?"

проживи Пушкин до старости — какой-нибудь поэт конца XIX столетия наверняка бы трагически вздыхал: "Вот если бы Пушкина убили на дуэли еще до реформ Николая I и введения конституционной монархии!"

Корней Чуковский, из дневника 1930 г.

Маяковский Владимир: Целую ваше боди и все в таком роде

Маяковский Владимир: в последний раз он встретил меня в Столешниковом переулке, обнял за талию, ходил по переулку, как по коридору

Как хотели народники спасти свой любимый народ? Идиотскими, сантиментальными, гомеопатическими средствами. Им мерещилось, что до скончания века у мужика должна быть соха — только лакированная, — да изба — только с кирпичной трубой, и до скончания века мужик должен остаться мужиком — хоть и в плисовых шароварах

Тынянов Юрий: Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир

Тынянов Юрий: вообще он очень предан Советской власти — но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность

Татары крымские: Просветительной работой здесь считается и борьба за оголение тела… учителям приходится проповедовать трусики как знамя культуры

Надвинулись тучи, по горам заклубился туман, стало гриппозно, ангинно

Ялта мне показалась отвратной. Пошлые домишки, мелкие людишки, архитектура ничтожная, набережная надоедает в первый же миг. все в архитектуре дробно, суетливо, лживо, нелепо — вроде тех ракушечных коробок, которые изготовляет здесь «артель ракушечников»

Чехов Михаил: 66-летний старик, которого я сразу почему-то невзлюбил — за то, что он загримирован Антоном. Похож до противности — и тем сильнее подчеркнута разница

…он так фонтанно, водопадно благодарит меня

Квартира Виктора Шкловского: Внутри чистота и налаженный веселый порядок. Вещи уложены как в хорошем чемодане. Одна комнатка, где очень в тесноте, но тоже как-то изящно, не хламно — спят трое детей

Шкловский Виктор: Я в случае войны увезу семью в дешевый город, где еще нет никаких следов пятилетки

Дом престарелых: Забавное и жутковатое учреждение, где шестидесятилетние являются молодежью
 

Новый выход «Маяковской»

Лубенников Иван, заслуженный художник России, участвовал в реконструкции Музея Маяковского на Лубянке, оформлял фасады Театра на Таганке и «Трехгорной мануфактуры», работал над советским разделом музея «Освенцим». Автор архитектурно-художественного решения второго выхода станции метро «Маяковского».

Цитаты, которыми будет покрыт футуристический небосвод, настоящее открытие Лубенникова. Пассажиры смогут теперь не только вспомнить о Маяковском, бюст которого будет установлен в наземном вестибюле, но и прочитать великолепные чеканные строки великого поэта. И первую эту — «И небо, в дымах забывшее, что голубо». Она будет выложена самыми крупными буквами вокруг центрального овального плафона с голубым небом, белыми облаками и двумя птицами. Именно этот плафон первым окажется перед пассажирами, поднимающимися на эскалаторе. А поодаль от него тост Маяковского:

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Иван Лубенников называет эти строки из вступления к поэме «Флейта-позвоночник» «настоящим мужским гимном».

[ЛГ.0520]

Самоубийство Маяковского и других литераторов

Четырнадцатого апреля 1930 года покончил жизнь самоубийством русский поэт Владимир Маяковский. Поэтические символы позапрошлого века — Пушкин и Лермонтов — пали на дуэли. Символы прошлого — Маяковский и Есенин — не нашли себе ни противников, ни секундантов. Пришлось все делать самим. Лично.

Писатели вообще склонны к суициду, саморазрушению. У филолога и переводчика Григория Чхартишвили (писателя Б.Акунина) даже книжка есть такая — «Писатель и самоубийство». Литература и есть самоубийство. Чтобы развлечь читателя, заставить его смеяться, плакать, переживать и пр., писатель убивает себя. Свое личное время, своих родных и близких. Отсюда — алкоголь и наркотики, несчастные жены и беспризорные дети.

Лучшее произведение в «Антологии черного юмора» Андре Бретона — завещание маркиза де Сада. Книжка вышла в 1940 году («более черноюмористического времени не сыскать», — говорил Бретон), через десять лет после самоубийства Маяковского. Распространение ее было приостановлено военной цензурой, так что в действительности она появилась лишь в 45-м.
Вот что писал человек, титул которого стал его именем (кстати, он был вовсе не маркиз, а граф): «Я запрещаю, чтобы мое тело было под каким бы то ни было предлогом вскрыто. Я настойчиво желаю, чтобы оно хранилось сорок восемь часов в той комнате, где я умру, помещенное в деревянный гроб, который не должны забивать гвоздями ранее сорока восьми часов. В этот промежуток времени пусть пошлют к господину Ленорману, торговцу лесом в Версале, на бульваре Эгалитэ, и попросят его приехать самого вместе с телегой, взять мое тело и перевезти его в лес моего имения Мальмэзон около Эпренова, где я хочу быть зарытым без всяких торжеств в первой просеке, которая находится направо в этом лесу, если идти от старого замка по большой аллее, разделяющей этот лес… Когда могилка будет зарыта, на ней должны быть посеяны желуди, так чтобы в конце концов эта просека, покрытая кустарниками, осталась такою же, какою она была, и следы моей могилы совершенно исчезли бы под общей поверхностью почвы. Я льщу себя надеждой также, что и имя мое изгладится из памяти людей».

Не изгладилась. 14 лет назад прекрасная Франция торжественно отмечала 250-летие де Сада.

Если бы не Железный занавес, сталинщина и прочие ужасы, то, может быть, в антологии бретоновской был бы еще один гениальный текст. Тоже завещание. Но — Владимира Маяковского:

«Всем
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля — люби меня. Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
Как говорят —
«инцидент исперчен»,
любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете,
и не к чему перечень
взаимных болей,
бед
и обид.
Счастливо оставаться. Владимир М а я к о в с к и й.
12/IV -30 г.
Товарищи вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно — ничего не поделаешь. Привет.
Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться.
В.М.
В столе у меня 2000 руб. — внесите в налог. Остальное получите с Гиза. В.М.»,

Написано 12 апреля. В День космонавтики, которой тогда, впрочем, еще и не было. Тоже ведь — черный юмор.
Хотя, если честно, вся жизнь при большевиках — сплошная антология черного юмора. Никакого Андре Бретона не нужно. Достаточно товарища Сталина, тоже большого любителя черного юмора. Может, потому и назвал вождь Маяковского «талантливейшим», что тот так пошутил напоследок.

Потому что вообще Владимир Владимирович — не Саша Черный, не Козьма Прутков, не Хармс или Николай Олейников. В стихах больше предпочитал пафос, а не юмор. А тут — «товарищ правительство», «сериозно», «надо бы доругаться». С кем? Зачем после самоубийства еще и ругаться?

Странный человек, великий поэт. Не знаю, что будет, когда исполнится 250 лет со дня его рождения. Но надеюсь: и площадь останется, и память, и памятник. И сто томов его партийных книжек. А всякие вапповцы — что нам до них? У Донтатьена-Франсуа-Альфонса графа де Сада тоже были современники. И сыновья. Ни одного из которых он не назвал ни Андре, ни Сержем. А зря. Был бы Андрей Донатович. Как Синявский. Или Сергей Донатович. Как Довлатов. Тоже — мастера черного юмора.

Да другого, по-моему, юмора и не бывает вовсе. Какие еще могут быть шутки, если каждый человек в конце концов умирает? Но лучше, если все-таки без суицида. И попозже.

(Лесин Евгений)
[НГЭ.0414]

Государственная радость Маяковского

Говорят, например, что время выразил Маяковский. Но Маяковский выразил лишь мнение газет. Тяжести, трагичности и даже радости жизни он не передал. Его радость – государственная радость.

(Липкин Семен)
[МН.9102.14]

Из «Комментариев» Георгия Адамовича

[Зн.9003]

«Достаточно сличить две-три страницы любого из французских переводов Достоевского с оригинальным текстом, чтобы убедиться, что главное, то непередаваемо «достоевское», улетучилось, и что в гладких, плавных фразах нет и следа знакомого нам, лихорадочного, вкрадчивого, назойливого, единственного, неповторимого, несносного говорка» (167)

о поэме «Во весь голос» Маяковского: «Да, она могла бы оказаться замечательной. Трагическое, почти некрасовское дыхание, мощная ритмическая раскачка, какой-то набат в интонации: все это могло бы оказаться неотразимо. Но плоский, нищенский текст невыносимо противоречит ритму. Дыхание рвется к небу, а текст упирается в низко нависший потолок и под этой грошевой известкой отлично себя чувствует» (178)