Пенопластовый вождь

Эта фотография пенопластового Ленина помещена в первом номере журнала «Химия и жизнь», который вышел в январе 1965 года.

В былинные времена ни одного дела не начинали, не помолясь. Ну, а во времена древлесоветские каждое начинание должно было быть освящено подобающим к случаю упоминанием вождя пролетариата. Редколлегия подошла к вопросу очень изящно: не стали помещать в номере ни пространных цитат из произведений вождя, ни еще более громоздких статей на тему о его гениальных предвидениях в химической области. Единственная страница, на которой имеется упоминание о Владимире Ильиче — это страница 19, целиком занятая этой фотографией.

Пенопласт в середине 60-х — это все равно, что нынешние нанотехнологии. Его феноменальная легкость потрясала воображение и вселяла веру в скорый и головокружительный успех химизации. Огромная, словно вырубленная из белой скалы, голова Ленина как будто давит зрителей своей монументальностью. Но разбирающиеся в химии зрители понимают: если девочка тронет ее крохотной ручкой, скульптура может и упасть… Вот так мы и подходим к творческому переосмыслению ленинских слов: «Голова, да пустая: ткни — и повалится!» 🙂

…Авторы скульптуры — отец и сын с любопытной для творческих людей фамилией Нерода. О творческом пути отца можно прочесть, например в Википедии. Как видно из тамошней справки, за свою долгую жизнь он наваял множество вождей и других славных революционеров. Пенопластовый Ленин, выставленный в 1964 г. на выставке «Москва — столица нашей Родины», в Википедии не упоминается. Вероятно, он не уцелел. Пенопласт — материал хоть и поражающий воображение, но недолговечный…

Сын пошел по стопам отца и тоже отметился несколькими памятниками Ленину, установленными в самых невообразимых местах. Например, в городе Муроме — вместо понятных и логичных здесь Ильи Муромца или Петра & Февронии.

Ленин в храме

Вафиадис Константинос — греческий художник, автор росписей храма Пресвятой Богородицы в городе Аксиуполис, где в т.ч. изобразил В.И. Ленина, подстригающего бороду святителю Луке (Войно-Ясенецкому); по замыслу автора, это должно было символизировать гонения большевиков на церковь.

Автор церковной росписи — греческий профессор Константинос Вафиадис запечатлел в храме не только Ленина, но и Эсхила с Гомером, которых наставляет Иисус Христос, греческого поэта-коммуниста Костаса Варналиса и даже целую батальную сцену—убийство православных верующих в Китае во время Ихэтуаньского (Боксерского) восстания 1900 года.

«Я действовал вполне логично, — сказал «Известиям» Константинос Вафиадис.— Если в церкви изображают святых мучеников, то почему бы не изобразить и их мучителей—чтобы все видели? Я нарисовал святого Георгия, жившего в третьем веке нашей эры, и его мучителя—императора Диоклетиана. Кроме того, на стенах храма можно увидеть Понтия Пилата и Иисуса Христа. А Владимира Ленина я срисовал с картинки в книге о жизни святого Луки. Она вышла на греческом. Ведь и русский революционер был мучителем. И я не вижу ничего необычного в том, чтобы запечатлеть его на стенах церкви. Гомера же я изобразил, чтобы показать: Бог был с людьми и до Рождества Христова. На фреске Господь общается с великим поэтом. От моих картин весь Аксиуполи в восторге. Да и настоятелю нашему отцу Дорофею очень нравится такой современный подход»

[И.070208]

Лениниана Дины Рубиной

— Ленин — по-прежнему святой покровитель российской провинции. Ох, какую коллекцию Лениных я насобирала!

— Ваша маленькая лениниана?

— Моя довольно-таки приличная лениниана. Описываю в записных книжках те памятники Ленину, которые видела: пригодится. Вот в городе Истра он маленький и выкрашен серебрянкой — как елочная игрушка. В Клину — по-видимому, пребывание здесь Петра Ильича Чайковского наложило отпечаток на атмосферу города. Даже Ленин необыкновенно элегантен. Стоит в непринужденной позе в великолепно сшитом костюме — такой дуся в парусиновой паре, и даже похож на Петра Ильича. Очень интеллигентный Ленин. В Ростове — нога у него выставлена вперед, а рука, протянутая, как обычно, в светлое будущее, указывает: вот, мол, какие классные ботиночки я себе отхватил! И во многих местах он как хулиган слободской с этой кепкой: рука наотмашь, полы полупальто задраны… В общем, масса любопытных персонажей — и все они называются Владимир Ильич Ленин.

— И все похожи на свои города?

— Все. В Воронеже — ух какой страшный Ленин! Стоит, как пахан, над всем городом. И город очень жесткий, не в обиду воронежцам…

(Рубина Дина)
[МН.0333]

Первая книга о Ленине в серии ЖЗЛ

Пейн, Роберт. Ленин: Жизнь и смерть. Пер. с англ. О. Никулиной (Серия биографий «Жизнь замечательных людей», выпуск 1023 (823)

Изданная в Великобритании в 1964 году, эта книга, переведенная на многие языки, до сих пор является одной из самых популярных биографий В. И. Ленина за рубежом. Свою главную задачу Р. Пейн видел в том, чтобы написать историю «сломленного, измученного, невероятно щедро одаренного природой человека, единственного в своем роде, которого без колебаний можно назвать политическим гением». Удалось ли автору достичь цели? Теперь, с выходом книги на русском языке, судить об этом может не только зарубежный, но и отечественный читатель.

В творческом наследии Р. Пейна немало и других интересных биографий. Эта книга — дебют Роберта Пейна в России.

«Поразительно, но факт: ни в советские, ни в послесоветские времена биографии Ленина в серии «ЖЗЛ» не было. Два Наполеона, три Некрасова, четыре Пушкина (без учета павленковских изданий) и… ни одного Ленина. Каталог серии «ЖЗЛ» в именном указателе своих героев упоминает о Владимире Ильиче исключительно в связи с малым жанром (коротенькие очерки и эссе в сборниках М. Горького, А. Луначарского и К. Паустовского). Не густо для вождя трудящихся и основателя Советского государства. С отсутствием Грибоедова, Врубеля, Булгакова, Петрова- Водкина до недавнего времени еще можно было как-то примириться, следуя поговорке: досадно — да ладно… Но — Ленин! Как ни крути, налицо библиографический парадокс.
Каждый волен интерпретировать этот парадокс по-своему. На наш взгляд, все достаточно просто. Долгое время лениниана подразумевала высшую меру издательской ответственности (увы, не только и не столько перед читателями), затем данную тематику, напротив, обуяла лихорадка утрированной безответственности: уж если ваять, то либо в бронзе либо из экскремента (ничего не поделаешь — особенности национальной историографии в перестроечный период).

Книга Р. Пейна — это взгляд на российские события извне, взгляд типично западный. Облик Ленина, каким его рисует автор, в известном смысле хрестоматиен, но хрестоматиен, если так можно выразиться, на западный манер.

Популярность данного труда за рубежом, его многочисленные переиздания и переводы, а также растаскивание на цитаты у нас в печати и на телевидении — все это и побудило редакцию издать наконец его полностью.

С Робертом Пейном можно спорить и не соглашаться, но в чем его никак нельзя обвинить, так это в недооценке роли Ленина во всемирно-исторических судьбах…»

(Из Редакторского предисловия)

Дочь известного советского писателя Льва Никулина Ольга Львовна служит в Библиотеке иностранной литературы. Переводами занимается время от времени: вначале, где-то лет десять назад, были английские иронические детективы, затем пошли и другие заказы. А потом один из ведущих российских переводчиков, ныне покойный Владимир Муравьев, переадресовал Ольге Никулиной заказанную ему большую работу — перевод книги Роберта Пейна «Ленин», некогда культовой для советских диссидентов. Для серии «ЖЗЛ» — где, кстати, монографии о замечательном человеке Владимире Ульянове не было до сих пор.

«Ленин» однажды издавался на русском — на Западе, в одном из «враждебных и подрывных издательств». Ольга Никулина об этом не знала: «И слава Богу, а то бы существующий перевод мне работать мешал». Однако для ее издания на родине Ильича потребовалось не только разрушить СССР: издательство «Молодая гвардия», получив от Ольги Никулиной перевод, несколько лет не решалось выпустить «Ленина» в печать.

— Наверное, «Телец» Сокурова помог, — считает Никулина. — Показали Ленина без грима, страшный уход его — и ничего не случилось. Полагаю, именно посте этого фильма настал черед и «Ленина» Пейна.

Перевод, по мнению специалистов, вышел более чем
удачным. Ольга Львовна была вынуждена обложиться ленинскими томами и, в конце концов, прочитала практически все работы основоположника ленинизма.
— Если бы мне кто-нибудь сказал в студенческие годы, что я буду этим заниматься, я бы не поверила. Но у Пейна прекрасный текст, изящный, как роман. По сути дела, это и есть документальный роман о законченном недоучке, никудышном адвокате и очень несимпатичном, нетерпимом человеке — который, однако, смог увлечь за собой сотни миллионов и перевернуть мир. Таким — без всяких дополнительных оценок от автора — Ленина и должны запомнить. И остерегаться повторения чего-нибудь подобного.

(Васильев Юрий)
[МН.0237]

Александр Сокуров, «Телец»

Без риска впасть в излишний пафос можно утверждать: в мировом кино сегодня нет более радикальной картины, чем сокуровский ‘Телец’ по сценарию Юрия Арабова. Радикализм проекта — прежде всего в бесстрашии погружения в бездны умирающего духа. Не просто какого-то имярека — сверхчеловека, ‘интеллектуального атлета’. Вывернувшего наизнанку одну отдельно взятую страну. Ленина, одним словом. Некогда могучий мозг, рекордный по весу, как окажется после вскрытия, точит навязчивая мысль: ‘когда же у революции появятся иные рычаги, кроме беспощадного террора?’, ‘насилие — единственная точка опоры’. Эти реплики уже интерпретируются как раскаяние вождя. На мой взгляд, в фильме подобного мотива нет. Какое раскаяние, если вспышки агрессии — единственное, что подкармливает адреналином слабеющий мозг. Если злобность и ненависть, спрятанные в подкорке, уже больше не сдерживает умирающая кора. Да у Сокурова в принципе не может быть подобных интенций. Из-за того хотя бы, что у него нет и намека на учительский пафос. В искуснейшей постройке, именуемой ‘Телец’, невозможно обнаружить следов рационализма — картина сложена, как деревянный храм, без единого гвоздя. Ее смыслы противятся рационализации. Это свойство поэтики Сокурова — все его фильмы, от ‘Одинокого голоса человека’ до ‘Тельца’, невозможно адекватно выразить в слове. Они остаются ‘вещью в себе’, в своем имманентном кинематографическом качестве. И что бы ни говорил сам режиссер — что кинематографу слабо тягаться с литературой, что он делает не кино, а что-то, чему нет имени, — его режиссерское мастерство с каждым новым проектом становится все более совершенным. Магическим. На ‘Тельце’ он был еще и оператором-постановщиком. Может быть, еще и поэтому фирменная сокуровская магия достигла здесь своего пика.

В ‘Молохе’ нацистская эзотерика воплощена в горном эффекте высоты — парения над попранным дольним миром. Эффект этот не оптический, а чувственный. Он достигается режиссерскими средствами, какими — нам, непосвященным, не понять. Только когда Ева Браун (Галина Бокашевская) ступает по гранитному бордюру террасы, обрывается сердце от ощущения бездны, открывающейся ее (не нашему!) взору. В ‘Тельце’ мистерия умирания строится на перепаде масштабов означаемого и означающего. Описание быта безнадежно больного — к тому же вождя революции, к тому же опального, о чем все знают, но все молчат, — то снижается до бесстрастной регистрации физиологических подробностей, то взмывает — в буквальном смысле — в космические выси. Ибо одна лишь ‘равнодушная природа’ (Пушкин), ее трепет, шепот, содрогание созвучны здесь истинному масштабу трагедии. Шекспировскому.

Картина снималась в Горках Ленинских — в том самом месте, где заболевший ‘господин вождь’, как называет его лечащий врач, провел последние свои скорбные дни в полной изоляции от внешнего мира.

Могучая зелень крон в молочном тумане, раскаты идущей в обход дальней грозы, кучевые облака в высоком летнем небе, размытые, будто гуашью написанные фигуры домочадцев, обрывки женского смеха, обрывки реплик, прохладно — полотняные женские одежды, ночные чепцы — тогда еще носили чепцы: Звуки жизни вязнут, двоятся в белесом мареве. А может, их искажает слух больного? В сыром утреннем сумраке огромной спальни тот, кто был ‘как выпад на рапире’, кто управлял движеньем мысли и только потому — страной’, молчаливо борется с охранником за газету, обнаруженную у него в постели. ‘Где вы достали газету?’ Охранник грубо отбирает крамолу и — невыносимо правдивый штрих! — больно шлепает Ленина по рукам. Так начинается очередное утро. Визит врача, уверенного в том, что после смерти пациента его непременно расстреляют, приход Крупской (Мария Кузнецова), выполнившей очередное задание мужа и читающей ему выписки о телесных наказаниях на Руси, сборы и поездка ‘на охоту’ — так называют домашние поездку в лес на открытой машине. Надо делать вид, что пациент идет на поправку, выполнять предписания врача и как-то забавлять больного. Забавляет его или, точнее, забавляется им Сталин, приехавший со свитой навестить старика. Эпизод со Сталиным (Сергей Ражук) — это несколько почти балетных мизансцен, так тщательно они выверены по композиции и внутрикадровому движению.

Воланд в белом. Светлая шинель в пол. Светлый китель. Светлая фуражка. Мягкие кавказские сапоги, левая рука прижата к туловищу. Он выходит из машины, и сразу ясно, что приехал хозяин, что вся обслуга у него под колпаком, что родственники вынуждены мириться с его бесцеремонностью: ‘Вы с нами пообедаете?’ — ‘Нет, в такое время я не обедаю’. Он ловит прячущегося Ленина, как кот мышку, на открытой террасе. На той самой террасе, на которой художник в свое время изобразил их чинно сидящими в креслах. ‘Один сокол — Ленин, другой сокол — Сталин’.

Наконец, молодой сокол поймал старого, вручил массивную трость от имени политбюро, изобразил заботу, глумливо ответил на вопрос, в чем главная задача революции. В гуманизме (!). И откланялся, обещая рассмотреть на политбюро просьбу вождя о яде. В момент прощания камера приближает к нам рябое темное лицо человека, который обвел вокруг пальца самого Ленина. Он — причина и следствие навязчивой идеи ‘господина вождя’: ‘насилие — единственная точка опоры’.

На экране исторические имена героев вслух не произносятся. Экран, вслед за главным героем, как бы потерял память. Когда за обедом Ленин спросит у Крупской, кто же это его навещал, она скажет вслух: ‘Генеральный секретарь нашей партии’. А фамилию шепнет мужу на ухо. На что тот отреагирует репликой: ‘У нас все фамилии суровые: Каменев, Р-р-рыков, Молотов — кого они хотят напугать?’

Сценарий Юрия Арабова, получившего Каннский приз за ‘Молоха’, замечателен по всем статьям. Это русский сценарий, где важен не только диалог — он превосходный, — но произведение в целом, включая драматургию характеров, подробные описания места и образа действия. Мимезис заменяет здесь общественно-политический контекст, оставленный за кадром. Тем не менее даже те, кто не знает, что по приказанию Сталина умирающий Ленин был лишен всякого общения с миром, не получал ни газет, ни писем, ни телефонных звонков, в финале догадываются, как умножало его страдания изуверство ‘лучшего ученика’. Ну а слежки он уже не замечал. То и дело приоткрывалась дверь в его комнату и чей-то недобрый глаз наблюдал за действиями инвалида. Вот он лунатиком бредет по спальне, завернувшись в покрывало. Дряблое пастозное тело, лишенное мышц, тускло светится в полутьме. Вот он беспомощно заваливается на левую сторону, чтобы подтянуть непослушную правую, да так и остается, выбившись из сил. Никто из подглядывающих не приходит ему на помощь. ‘Вас здесь никто не любит’, — говорит ему горничная Шура.

После очередного приступа агрессии, когда была перебита столовая посуда, хрустальная люстра и всем, кто хотел приблизиться, досталось той самой тростью, подарком Сталина, после успокоительной ванны Крупской разрешено вывести мужа на прогулку. В саду собирались летние сумерки, погромыхивало, стаей ходили облака, гроза все собиралась и не могла собраться с силами. И тут раздался сначала невнятный, а потом все приближающийся крик: ‘Телефон!’ И поняв наконец, что звонит телефон и что звонят из ЦК, Крупская, тяжелая, рыхлая, бросилась к дому, оставив Ленина одного в кресле на колесах.

Есть такая фотография, опубликованная впервые каких-нибудь десять лет назад, когда стало можно: Ленин в инвалидной коляске с выражением изумленного безумия на уже дебильном лице. Оставшись в одиночестве, без присмотра, безумец закричал-завыл утробно и страшно, и ему отозвались буренки, пасущиеся где-то на лесной поляне. И в этот момент что-то случилось в небе. Разошлись грозовые облака, заходящее солнце слева пробило мощными лучами их серую толщу, и в разрыве образовалась темно-голубая полынья неба. Безумное лицо человека, определившего судьбы ХХ столетия, вдруг осветилось каким-то давним воспоминанием, и волны изнутри идущей энергии стали окатывать его одна за другой. Он уходил навсегда от всех нерешенных и больных вопросов и тем спасался. Небо отверзлось над ним.

Не берусь подобрать эпитеты, чтобы описать, как сыгран финальный план Леонидом Мозговым. К тому же портретные гримы, особенно Ленина и Крупской, превосходные.

(Стишова Елена)
[НГ.010321]

Ленины недавнего прошлого

В 1900 году, когда Владимиру Ульянову необходимо было выехать за границу, он подал прошение на имя псковского губернатора о выдаче заграничного паспорта. Однако опасался, что из-за революционной деятельности паспорт не получит. Поэтому Надежда Константиновна обратилась к своей подруге по вечерней школе Ольге Николаевне Лениной. Та попросила своих братьев Сергея и Николая, которые знали Владимира Ульянова по Вольному экономическому обществу. Сергей во время командировки в Псков вручил Ульянову паспорт своего отца, Николая Егоровича Ленина. В паспорте была подделана дата рождения в соответствии с возрастом Ульянова. Правда, этим паспортом Владимиру Ульянову воспользоваться не пришлось: Николай Ленин был статским советником. В 1900 году Владимир Ульянов впервые употребил фамилию Ленин как псевдоним, чем-то она ему полюбилась; при жизни он этот псевдоним применил около 800 раз. А после смерти именем Ленина были названы города, поселки, улицы…

Любопытно, что впервые фамилия Ленин упоминается в новгородской переписной книге 1500 года («Переписная окладная книга по Новугороду Вотьской пятины 7008 года»). Куземка Ленин был жителем Васильева острова, находившегося на территории будущего Петербурга, там была какая-то деревня. К предкам Николая Егоровича Ленина он никакого отношения не имеет. Не менее любопытно, что псевдонимом Ленин пользовался секретный сотрудник Волынского охранного отделения, а впоследствии агент заграничной охранки заславский мещанин Бенцион Моисеев-Мошков Долин.

(Штейн Михаил)
[МН.0015]

Первая ленинская работа

Одна из первых ленинских работ до сих пор не стала достоянием гласности. Это – письмо 12-летнего Володи однокласснику Борису Фармаковскому. Писал вождь на бересте и, разумеется, шифром (вот откуда у «Старика» эта привычка!). Ключ оставить забыл.

На листе красочно изображены рак, лебедь, елка и еще примерно два десятка предметов, а сверху четким ленинским почерком: «Письмо тотемами». Несмотря на пояснение, за 112 лет ученые так и не подобрались к разгадке. Крупнейшие марксисты до сих пор в недоумении. Дошло до того, что работники института Маркса – Энгельса – Ленина, где хранится реликвия, в отчаянии напечатали его то ли в «Мурзилке», то ли в «Веселых картинках» в надежде, что, может быть, дети откроют Вовочкин секрет. Не открыли.

(Пушкарь Дмитрий)
[МН.9427]

Адвокатская деятельность Владимира Ульянова

«Юридическая карьера не прельстила т. Ленина, – доверительно делился с трудящимися т. Зиновьев после покушения на вождя в 1918 году. – Владимир Ильич всегда в очень юмористических тонах рассказывал о немногих днях своей адвокатской практики. Его тянуло совсем в другую сторону – он рвался в революцию». Интересно посмотреть, много ли юмора и какого свойства было в адвокатской практике В. И. Ульянова в Самаре с весны 1892 года по август 1893 года.

Весной 1890 года министр просвещения разрешает Владимиру Ульянову держать экстерном государственные испытания в Юридической комиссии при Петербургском университете. Справившись с ними в 1891 году и получив 22 ноября свидетельство, он возвращается в Самару, где жила в то время семья Ульяновых. 4 января 1892 года присяжный поверенный окружной Самарской судебной палаты Андрей Николаевич Хардин подает просьбу в Самарский суд о зачислении В. Ульянова своим помощником. Имя В. Ульянова как присяжного поверенного публикуется в «Самарских губернских ведомостях», он начинает выступать в судебных заседаниях защитником. Всего он выступит в суде десять раз.

Первое выступление состоялось 11 марта 1892 года по делу крестьян села Березовый Гай Михаила Опарина, 34 лет, и Тимофея Сахарова, 43лет, обвинявшихся в краже трехсот рублей из сундука у крестьянина того же села Мурзина. Судебное разбирательство продолжалось час с четвертью. В. Ульянов произнес речь в защиту подсудимых, присяжные заседатели вынесли решение: «Да, виновны».

Второй раз, на заседании суда 16 апреля В. Ульянов был защитником вместо присяжного поверенного Гиршфа. Дело касалось крестьян Ильи Уждина, 34 лет, и Кузьмы Зайцева, 39 лет, из села Богородского, а также Игнатия Красильникова, 29 лет, из села Смышляевка. Они были работниками в селе Томашеваколке Самарской губернии. Пытались украсть из амбара крестьянина Коньякова хлеб, но были взяты на месте преступления. В. Ульянов произнес небольшую защитительную речь. Заседание длилось около двух часов, крестьяне были признаны виновными.

Следующее выступление В. Ульянова состоялось в суде в тот же день 16 апреля, вслед за предыдущим. Крестьянин Василий Муленков, 34 лет, обвинялся в четырех мелких кражах. По всем кражам, за исключением одной – у бакалейного торговца, – присяжные заседатели вынесли оправдательное решение. Суду предшествовало следствие в течение двух лет, а разбирательство заняло два с половиной часа.

5 июня В. Ульянов выступал защитником по аналогичному делу о крестьянине села Вязовка Максиме Бамбурове. Дело, как и предыдущие, закончилось осуждением крестьянина.

Между ними 3 июня В. Ульянов защищал целую группу крестьян: Петра Членова, 48 .лет, из деревни Раковка, Федора Куклеева, 21 года, и подростка 13 лет Николая Куклеева из той же деревни, Семена Лаврова, 33 лет. Они были работниками в Верхней Орлянке. Взломав замок амбара Евгения Чибисова, похитили разных вещей на сто шестьдесят рублей. С июня 1889 года содержались в тюрьме. После речи защитника все, кроме 13-летнего подростка, были признаны виновными.

С начала лета 1892 года адвокатская деятельность В. Ульянова прерывается до середины сентября. Предположительно он проводил отпуск на хуторе Марка Елизарова возле деревни Алакаевка в 50 километрах от Самары. В самарский период жизни с 1889 по 1893 год семья Ульяновых и он сам каждое лето отдыхали там.

15 сентября 1892 года с участием защитника В. Ульянова слушается дело о самарском мещанине Гусеве, который бил свою жену кнутом. Обвинителем выступала жена подсудимого. Защитник отказался сделать заявление о смягчении наказания подсудимому.

Следующее выступление В. Ульянова состоялось 17 сентября по делу о краже у купца Коршунова. Кражу совершили двое работников: прусский подданный Вильгельм Садлох и «солдатский сын», опять же 13-летний подросток Степан Репин, Они похитили вещей из сундука у купца на сто рублей. Мальчик был оправдан, прусский подданный осужден.

В последующих делах В. Ульянов выступает уже не как помощник присяжного поверенного А. Н. Хардина, а самостоятельно.

26 октября он защищал мещан Алашева, 21 года, и Карташева, 22 лет, Перушкина, 18 лет. Вместе с крестьянами Абрамовым и Червяковым они обвинялись в краже стальных рельсов у купца Духимова и чугунного колеса у купчихи Бахаревой в Самаре. В. Ульянов защищал первых трех, признаны виновными были все.

19 ноября должно было слушаться дело крестьянина деревни Светловка Филиппа Лаптева, обвиняемого в оскорблении им отца и ослушании его. В. Ульянов сделал заявление о необходимости вызвать дополнительных свидетелей со стороны обвиняемого. Суд согласился, дело отложили до следующего заседания. Однако его не пришлось больше разбирать, так как отец и сын помирились на другой день. Сын дал расписку, что обязуется во всем подчиняться отцу.

17 декабря 1892 года В. Ульянов выступает по делу отставного прапорщика Языкова, начальника станции Безенчук Оренбургской железной дороги, и отставного рядового Кузнецова, служившего стрелочником. Оба обвинялись в служебной небрежности, в результате которой на запасных путях столкнулись пустые товарные вагоны. В. Ульянов защищал прапорщика Языкова. Оба подсудимых были признаны виновными.

В наступившем 1893 году, 5 января В. Ульянов обращается с прошением в Самарский окружной суд о выдаче ему свидетельства на право веления дел как присяжному поверенному. 7 января Самарский суд просьбу удовлетворил. Но, получив его, в1893 году В. Ульянов больше в судебных заседаниях не выступает. 16 августа того же года он вновь подает просьбу: выдать ему другое свидетельство, удостоверяющее, что он вел дела при окружном суде в 1892 и 1893 гг., как поверенный. Через два дня В. Ульянов его получает и в сентябре уезжает в Петербург. Возможно, познав в Самаре азы марксизма, двадцатитрехлетний честолюбец увозил в душе презрение как к судебной справедливости, так и к мелкохищническим устремлениям крестьянства и мещан, которые он так не смог оправдать ни в одном из случаев своей незадавшейся адвокатской карьеры.

(Свиднева Мария. Прощание Ульянова с законом и правом)
[НГ.940604]

Человек в котелке

«Многие знатоки иконографии русского революционного движения обращали внимание на следующий знаменательный факт: существует фотография Владимира Ильича Ленина, снятая в Стокгольме в апреле 1917 года по дороге в Россию. На ней вождь мирового пролетариата прогуливается по улицам шведской столицы в приличном головном уборе тех времен — котелке. Но когда спустя считанные дни, если не часы, Ленин прибывает в бурлящий Петроград и обращается к толпе с исторического броневика — на голове его пролетарская кепка. Не смени Ленин котелок на кепку, на всех площадях перед всеми обкомами и горкомами стояли бы монументы Ильича с котелком на голове или с котелком, придерживаемым левой рукой под мышкой, в то время как правая рука указывает дорогу в будущее. Не смени Ленин котелок на кепку, советские голуби лишились бы на будущие времена удобной посадочной площадки: на сферическом котелке особенно не посидишь.

Итак, Ленин сменил головной убор, чтобы не возникало сомнений относительно того, вождем какого именно класса он является: кепка — головной убор пролетариев. В котелке Ильича могли принять за вождя мировой буржуазии. Случись, однако, пролетарская революция в России на полвека раньше — на голове ее вождя должен был бы остаться именно котелок — первые лет двадцать со времени своего появления эта мужская шляпа была почти исключительной принадлежностью индустриальных рабочих.

Профессор Робинсон в своей увлекательной, остроумной книге «Человек в котелке: его история и иконография» трактует котелок как своего рода фирменный знак модернизма, безрадостный лейтмотив индустриального общества, бесцветного, безликого стада среднего класса.

«Котелок, — пишет Фред Робинсон, — был одновременно респектабелен и демократичен. С одной стороны, он указывал на статус выше простого рабочего, с другой — он уравнивал, стандартизировал его носителей». Робинсон даже называет котелок первой подлинной демократической модой в мировой истории, ранним предвестником джинсов и кроссовок.
В начале века всякий, кто хотел выглядеть, как все, как порядочный господин, носил котелок. В том числе и рабочие по воскресеньям, и Ленин в Стокгольме. В русской поэзии это увековечено бессмертными строками Блока: «И каждый вечер за шлагбаумами, заламывая котелки, среди канав гуляют с дамами испытанные остряки».

Герой Чарли Чаплина, конечно, постоянно балансирует на грани респектабельности, сохраняя достоинство пока котелок удерживается на его голове.
В этой связи Фред Робинсон вспоминает также и истолкование мужских головных уборов, предложенное Фрейдом, который тоже порой появляется в котелке. Фрейд, как этого от него и следовало ожидать, полагал в котелке символическое выражение известно чего и считал, что страх потерять котелок связан с кастрационным комплексом.

По-английски котелок — «боллар», что может означать сосуд вроде котелка, но на самом деле просто происходит от имени Джона Боуллера, владельца той самой лондонской фабрики, которая выпустила в 1850 году первые котелки. В значении «голова» это слово в английском языке не употребляется, не то, что в русском, на котором поэт некогда гордо писал: «У советского народа крепко варит котелок»

[НГ.930917]

Петр Пильский, фельетонист

Пильский Петр Михайлович (1876 – 1942) — русский литературный критик, фельетонист; после революции эмигрировал в Латвию. Автор многих статей в защиту русского языка от «революционного мусора».

Вообще никто не принес такого исключительного вреда языку, как Ленин. Никто так систематически не поганил его, как этот тупой и на редкость глухой человек, монгольский царек с марксистским тавром. Это от него пошли и эти уменьшительные слова с подлинкой, и ребусы сокращений, и туманная иноземщина, и подделка под церковный славянизм. Это от него поплыли «кои», «иже», «сей», «ибо», «сугубо», «грядет», «уготовать», «всуе»…
[ЛГ.9217.6]