Пикассо и «Москва—Петушки»

Взглянул тут как-то на «кубическую» картину Пикассо и почувствовал острую ассоциацию с «внучком» из поэмы «Москва – Петушки»… и там, и сям, выражаясь ученым языком, топология объекта странно изломана, а если говорить по-народному, то глаза на заднице, моча поперек затылка…

Венедикт Ерофеев. Из записных книжек

Это напоминает ночное сидение на вокзале. Т.е. ты очнулся – тебе уже 33 года, задремал, снова очнулся – тебе 48, опять задремал – и уже не проснулся.

Новость: Чапаева откачали.

Рассказ о Маугли автобиографичен. Киплинг сам был вскормлен волками британского империализма.

Не женщина, а телесное наказание.

С этими людьми надо не человеческими словами говорить, вострым ножичком.

Далась вам эта внутренняя секреция!

Научись скорбеть, а блаженствовать – это и дурак умеет.

Я упал в обморок, но не показал виду.

Инакопишущие.

Беспутства хватило бы на 10 гениев.

В ответ на это сказать какую-нибудь гадость, например «Служу Советскому Союзу».

На нашей стороне все, в ком душа еще держится.

Кто бы ни был прав – Библия или Дарвин, мы происходим, стало быть, или от еврея, или от обезьяны.

Я луч тьмы в этом светлом царстве.

Кто в тереме живет? Я, Венька-вахтер, на язык востер…

[И.031024]

Апрельские чтения о Венедикте Ерофееве

Вячеслав Курицын оповестил присутствовавших, что уже три недели не брал в рот спиртного (и неспроста, как выяснится позже, — а постмодернизма ради). Напомнил, что впервые поэма «Москва—Петушки» была опубликована в журнале «Трезвость и культура».

Помнится, и сам Веничка беспокоился, что пассажиры подумают, будто его в тамбуре тошнило (а он-то изображал Отелло, мавра венецианского!). Если допустить, что поэма действительно «антиалкогольная», тогда— «за что» она?

У героя проблемы со зрением: он ни разу не видел Кремля, однако сквозь приемщицу посуды различает Горького на Капри; постоянно глядит в глаза своего народа («такие пустые и выпуклые»), собственные при этом «заливая» — потребляя понятно что. Может быть, эта способность видеть незримое и не видеть очевидного имеет вполне натуралистические основания?

Вывод Курицына захватывающ и методологически перспективен: поэма «Москва—Петушки»
есть переход от модерна к постмодерну — как от культуры алкогольной к культуре наркотической. Если модернизм/алкоголизм — это навязывание себя миру, желание его изменить (революция в Петушинском уезде и война с Норвегией), убежденность в цельности и значимости бытия («Ты меня уважаешь?»), то постмодернизм/наркотизм не изменяет, а ощущает мир (Веничка мучительно ищет уголок, где не всегда есть место подвигу); обостряются ощущения («пить надо медленно и печально»), ценностью кажется не цельность, а как раз возможность смены точек зрения.

В наркотической культуре невозможно четко определить основания для высказывания; меняется отношение к системности — отсюда веничкины графики и таблицы, а также загадки Сфинкса про Стаханова (в коих докладчик видит истоки загадок Григория Остера). Известно, что Ерофеев тянулся к ненормативной классификации мира; Ольга Седакова вспоминает, что заполнял школьный «Дневник наблюдений за природой» и вел «Дневник грибника» (а грибы, как известно, в наркотической культуре занимают особое место)…

Вера Мильчина спросила: «Значит ли сказанное, что Веничка прожил жизнь неправильно — «ошибшись в рецептах»?» «Да, — грустно ответствовал Курицын, — трагедия Ерофеева в том, что культура, окружавшая Веничку, наркомана по призванию, была однозначно алкоголической».

«А откуда в «М—П» столько ангелов? — поинтересовалась Татьяна Михайловская. — И есть ли они те чертики, до которых допиваются (модернизм), или же симптомы как раз постмодернистского раздвоения личности?» Тут Курицын призвал на помощь Михаила Эпштейна, напомнив его недавнюю статью о том, что ангелов вообще много в нынешней культуре: это поиск существа, не обладающего определенными свойствами; ангел суть симулякр, который весьма удобно нагрузить любыми смыслами.

Однако Николай Александров дал историческую справку, что «черти зеленые» пошли от купцов братьев Перловых, у которых был сделанный по спецзаказу набор из зеленого графинчика и того же цвета рюмок. А Вячеслав Вс. Иванов добавил, что, во-первых, шаманы используют мухоморы в общении с Богом, а во-вторых, в некоторых индейских племенах путь к Откровению лежит натурально через наркотики; но каждый член племени обязан сделать рисунок — что он «там» увидел: наркотическое сознание принадлежит всем.

(Малинин Николай. Очередные апрельские чтения в «НЛО» были посвящены выпивке и закуси)
[НГ.960417]

Венедикт Ерофеев. Из записных книжек

Одна из самых неуважаемых мною добродетелей: догадливость и сметливость.

Вести звездный образ жизни, т.е. более или менее сиять, иногда падать и пр.

В манере Пастернака: «Достать бы водку за шесть гривен».

Вакханка-пулеметчица.

И еще угораздило родиться в стране, наименее любимой небесами.

Сделать несколько стахановских телодвижений.

Когда умчат тебя составы преступлений…

Постепенное превращение подкидыша в найденыша.

Пришедший к абсолюту, т.е. с этих пор обреченный ни разу не поковырять в носу и не почесать в затылке.

Пишущих много. Чтобы выдержать конкуренцию, надо иметь сердце на плечах, голову в груди.

Колумб едет, едет и натыкается на Соловецкие острова.

Слишком все это затянулось. Затянулось, как лобзанье.

А я, например, измеряю для себя размах и значимость писателя тем, сколько бы я ему налил, если бы он вошел в мой дом. Скажем, Белову я не налил бы ни капли. Астафьеву поднес бы 15 граммов. Распутину – 100. Василю Быкову – целый стакан с мениском. А тем более Алесю Адамовичу. А больше и некому.

[ЛГ.9346]

+ полное издание записных книжек (издательство "Захаров", 2005 г.)

++ книга заметок "Бесполезное ископаемое" на modernlib.ru

Достоевский -> Розанов -> Ерофеев

Если уж говорить о Розанове, продолжившем Достоевского, то философия Розанова – это мысли тех героев Достоевского, тех “людей подполья”, которые живут в его романах (…) Многие мысли, которыми так возвышал и так оскорблял читателя Василий Розанов, – это самосознание “подпольного человека”. Оно и не имеет строгой концептуальной основы, оно – не система. Сегодня может быть одно, завтра, если не тот же час – иное. “Тростник колеблемый”, как сказано в Библии (…) Случайно ли, что одним из обратившихся к творчеству Розанова в наши дни стал Венедикт Ерофеев, автор очень, на мой взгляд, “розановской” повести “Москва – Петушки”.

(Прошин Г. Г.) [НР.9008.62]