Игорь Волгин: премия правительства РФ

Я начал с «Последнего года Достоевского» — с развязки, ибо здесь в конце срабатывает, как мне кажется, тайная мысль всего «сценария». Попытался документально обосновать свою версию смерти писателя и заполнить некоторые существенные лакуны его биографии.

Затем последовала «Родиться в России» — книга о предках Достоевского, о его детстве и молодости, литературном дебюте. Затем — «Колеблясь над бездной», где, основываясь на не известных ранее архивных источниках, я попытался по-новому взглянуть на сложные отношения автора «Карамазовых» с императорской семьей, с высшей государственной властью — накануне цареубийства 1 марта 1881 года.

В книге «Пропавший заговор» речь идет об участии Достоевского в деле петрашевцев, в неясном до сих пор замысле подпольной типографии и, главное, о поворотном в его жизни смертном опыте, который он испытал на эшафоте. Значительную часть книги «Возвращение билета», куда вошли также главы о Чаадаеве, Белинском, Михаиле Булгакове, Николае Заболоцком, составляет моя ранняя работа о «Дневнике писателя»: насколько могу судить, это стало первым в мире документальным исследованием на названную тему.

[И.120311]

Перечитывая Достоевского («Преступление и наказание»)

Еще хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали! (Порфирий Петрович)

Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцать глотков.

Вот до какой силы доходит у иных девушек страсть к пропаганде! (Свидригайлов)

Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза? (Свидригайлов)

Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях; откуда-то жиды наехали, прячут деньги, а всё остальное развратничает (Свидригайлов)

Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности (Свидригайлов)

Перечитывая Достоевского («Преступление и наказание»)

Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало.

Несмотря на врожденную склонность их к послушанию, по некоторой игривости природы, в которой не отказано даже и корове, весьма многие из них любят воображать себя передовыми людьми, "разрушителями" и лезть в "новое слово", и это совершенно искренно-с.

Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего.

Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, — заметили вы это?

…наши национальные дороги весьма длинны. Велика так называемая "матушка Россия"

Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому чрезвычайно любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые, чуть что не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров.

сделал горький вид и осанисто примолк.

Перечитывая Достоевского («Преступление и наказание»)

Я люблю, когда врут! Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами. Соврешь — до правды дойдешь! Потому я и человек, что вру. Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем! Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую. Соврать по-своему — ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица!

я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так люблю, потому — щенок! Даже этого скота Зосимова, потому — честен и дело знает…

(Разумихин)

Перечитывая Достоевского («Преступление и наказание»)

…тела своего он почти и не чувствовал на себе
…дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством.
…вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет.

Перечитывая Достоевского («Преступление и наказание»)

И осталась она после него с тремя малолетними детьми в уезде далеком и зверском.

…господин Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснял намедни, что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что так уже делается в Англии, где политическая экономия.

Но наконец не удержался и осмелился сделать Дуне явное и гнусное предложение, обещая ей разные награды и сверх того бросить всё и уехать с нею в другую деревню или, пожалуй, за границу.

Перечитывая Достоевского («Бесы»)

Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих писателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, "дескать нам, великим людям, иначе и нельзя" и т. д., да еще и не заметил того.

+ возможно, тут нет мании величия, а всего лишь сказалось влияние малороссийское… как известно, украинское слово великий означает просто "большой" и употребляется в обиходе вполне житейски: например, в названии породы свиней велика чорна :))

Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться  с тамошним воздухом


Теперь, три месяца спустя, общество наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное  мнение…

+ тут припоминаю Набокова с его газетой "Голос публики" из "Приглашения на казнь" 🙂

Перечитывая Достоевского («Бесы»)

В смутное время колебания или  перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так-называемых  "передовых" говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто  с  глупейшею, но  все же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю лишь  про сволочь. Во всякое переходное время подымается  эта  сволочь, которая  есть  в  каждом обществе, и уже  не только безо всякой цели, но даже не  имея и признака  мысли, а  лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение.

+ в последний раз подобную сволочь мы наблюдали двадцать лет назад. Да может, и сами каким-то боком к ней относились… 😉

Полный атеизм почтеннее светского равнодушия.

Перечитывая Достоевского («Бесы»)

Ещё две цитаты:

Все они, от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве.

Полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до нынешнего  столетия… я сам только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее.
(Шатов)

+ тут предсказана гипертрофированная роль шпиономании в российской действительности грядущего ХХ столетия, вдобавок вместе с ее причиной 

+ о "полунауке", видимо, процитированной Шатовым из отцов церкви (Василий Великий, назвавший так науку без нравственной опоры), много рассуждали и  после Достоевского. К примеру, Иван Ильин:

Полу-интеллигент есть человек весьма типичный для нашего времени. Он не имеет законченного образования, но наслушался и начитался достаточно, чтобы импонировать другим «умственною словесностью». В сущности, он не знает и не имеет ничего, но отнюдь не знает, где кончаются его знание и умение. Он не имеет своих мыслей, но застращивает себя и других чужими штампованными формулами; а когда он пытается высказать что-нибудь самостоятельное, то сразу обнаруживает свое убожество. Сложность и утонченность мира, как Предмета, совершенно недоступна ему: для него всё просто, всё доступно, всё решается сплеча и с апломбом. Главный орган его — это чувственное восприятие, обработанное плоским рассудком. Духа он не ведает; над религией посмеивается; в совесть не верит; честность есть для него «понятие относительное». Зато он верит в технику, в силу лжи и интриги, в позволенность порока.

Образованщина то бишь, как говаривал Исаич.
Важнее, однако, заключительные слова Шатова о том, что думающие люди, перекормленные полунаукой, должны в особенности ее ненавидеть.

Перечитывая Достоевского («Бесы»)

Две цитаты:

Возвышенность организации даже иногда способствует наклонности к циническим мыслям, уже по одной только многосторонности развития.

Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разрешить, без немцев и без труда.

+ Очень люблю именно первую главу первой части “Бесов” — виртуозное описание неубиваемого русского либерализма, восторженного и бессвязного до придурковатости. Ни дать, ни взять — "Московская трибуна" эпохи перестройки. Сейчас эта публика, кажется, отчасти повывелась из-за неблагоприятной окружающей среды… но, сдается мне, еще не раз поднимет голову.