Книги в Сети: петербургская тема

Первые две книги в issuu:

Даниил Гранин — Ленинградский каталог (переформатирована с сайта vivos voco),
Рувим Нежиховский — Река Нева и Невская губа (отсканирована и изготовлена самостийно)

Даниил Гранин, Ленинградский каталог

Гамаши

Умывальники

Пресс-папье

«Летучая мышь», фонарь

Конторки

Утюги духовые

Старьёвщики-«Халаты»

Синька

Швырок берёзовый, дрова

Печь: раскрытая дверца печи светилась, как окно в мир чудес, телевидения-то не было

Квасцы

Перья: «Рондо», «Уточка» и просто № 86

«Микадо», вафли

Экраны каминные

Галоши — с буквами-инициалами хозяев

Краги

Сухокистники, рисованные ими портреты вождей

Раскидаи

Старые вещи всего лишь знаки, оставленные прошлой жизнью. Иному кажется, что они торчат как ненужные пни, но для внимательной души годовые кольца хранят размах тенистыx крон, что шумели тут, треск морозов, иссушающий зной давнего лета.

Примусы и денатурат для них

Воротнички накладные

Манжеты пристяжные

Часы наручные и решеточки для часов

Город 30-х годов сохраняется памятью бывших мальчишек и девчонок. В этом заповеднике он акварельно обольстителен. Там всегда сияет желтое солнце с толстыми лучами и идут демонстрации. На самом деле этот город не был так хорош, но есть в нем черты узнаваемые, неповторимо пылкие. Воодушевление и зов…

Даниил Гранин, Чужой дневник

Крикливый Привоз, неслыханной красоты и мощи базары

…прежней Одессы не стало. Имелся красивый морской город, областной центр, почему-то знаменитый, а почему — неизвестно. Люди говорили с чуть заметным южным акцентом, но примерно так же, как в Николаеве и Херсоне, и надписи всюду были правильные, никаких вольностей, и шутили так же, как всюду. Наконец-то добились, чтобы этот город стал как все другие города.
Мальчишки-газетчики Паустовского превратились в пожилых стариков, они сидели в застекленных киосках, продавали «Огонек», «Польшу» и зубную пасту.

Паустовский совмещался со своими книгами легко, но неполно. В Одессе и потом на «Победе» открылось искусство устных его рассказов. Они были несхожи с его письменными. Два разных рассказчика. В устных начисто отсутствовала приподнятость. Когда он рассказывал хрипловатым своим, надтреснутым голосом, кругом улыбались, посмеивались. В палубных его рассказах царил юмор, которого почти не было в книгах. Десятки смешных историй об Аркадии Гайдаре, о Фраермане, Багрицком, Бабеле и Булгакове

Были Афины или не были? Скорее, что не были, все слилось в потную беготню.

Мог же Чехов признаваться, что не понимает жизнь. Мог же он говорить Бунину: «Меня будут читать еще лет семь, не больше». Мог же наш великий историк С.М.Соловьев считать свою работу лишь расчисткой пути для тех, кто следом за ним должен написать историю России лучше него. Паустовский никогда всерьез не относился к своей писательской персоне и от этого только вырастал.

Книги стареют, как люди, становятся многословными, повторяют вещи общеизвестные, притом многозначительным тоном.

Замечали вы, что дневники вообще отличаются завидным долголетием?! Они не так быстро портятся. В них меньше литературщины, украшательства, крема. Дневник — он все же для себя. Даже лукавя и хитря и надеясь, что потомки станут вникать, все равно много тут «длясебятины», без расчета на читателя, без моды, без влияний.

Большей частью мы становимся писателями, когда садимся за письменный стол, когда «божественный глагол до слуха чуткого коснется». Паустовский пребывал писателем и не работая. Он жил по-писательски, вел себя по-писательски…

Акимов сказал нам о Евгении Шварце, что первое действие в его пьесах превосходно, а второго нет, не знает, чем кончить. Наблюдение это показалось справедливым, но Паустовский промолчал. Он сочувствовал не Акимову, а Шварцу. Необходимость выстраивать сюжет его угнетала. В этом было что-то от заигрывания с читателем. Если бы можно было писать без сюжетов, как бы ни о чем. Ни о чем — это был для него идеал прозы. Интересное начало, оно у Шварца само по себе драгоценность

У Гранина куда лучше воспринимаются комментарии к жизни и деяниям реальных великих людей (Паустовского или Тимофеева-Ресовского), нежели сочинения про людей великих, но измышленных. Вроде «великого художника Малинина» из повести «Ты взвешен на весах»…

Даниил Гранин, «Ты взвешен на весах»

Ораторы смотрели то на покойника, то на бумажки, как бы не доверяя своим глазам.

Спорили они тихо, сохраняя на лицах скорбное выражение. На других лицах было такое же изображение скорби. Одинаковость этого выражения заинтересовала Щербакова, секрет тут, очевидно, в том, думал он, что чувство это неискреннее, потому что искренние чувства несхожи и у каждого они должны выражаться по-своему.

…зря кладбища стараются отодвигать подальше, на окраины, зря чураются их. Лично он сохранял бы небольшие кладбища посреди города. Чтобы помнить о бренности жизни. Чтобы хоронили при всех, чтобы водили школьников для размышлений; как это у Пушкина — младая жизнь чтобы играла у гробового входа. Смерть надо использовать для улучшения человека. Мысли эти нравились Щербакову.

Принялись сморкаться, всхлипывать какие-то старушки, плакали они тихо, прилично, скорее над собственной близостью к смерти.

Желтый свет голой лампочки делал все тусклым,пыльным.

Черты лица его расплылись, фигура расплылась, трудно было представить, каким он был в молодости, какой была походка, все заросло, и характер наверняка сместился.

Добрался до вершины — дальше куда? Вот он и спрыгнул.

Жизнь нельзя начинать сначала, ее продолжать можно.

Штрихи

Саудовский проект перевода Корана на иврит: предполагается составить тщательный перевод смыслов (все прежние попытки перевода, по словам переводчиков, грешили подсознательной враждебностью к предмету перевода).

Единственное место в Армении, где можно увидеть азербайджанский флаг – коньячный завод «Арарат»: в 2001 г. здесь была заложена «Бочка мира», которую предполагается распечатать после решения Карабахской проблемы. Очевидный парадокс: чем дальше будет длиться противостояние, тем изысканнее окажется напиток…

Двойной почет Даниилу Гранину от петербуржцев – он и почетный гражданин Санкт-Петербурга, и почетный житель Петроградского района (так буквально и именуется)…

Опубликованные в журнале «Знамя» воспоминания Евгения Бажанова «Вознесенные на Олимп» — о быте и нравах членов ЦК КПСС.

1-й Лесной переулок в Воскресенске переименовали в улицу Инны Гофф… именно здесь ею были написаны слова песни «Русское поле».

…в начале 20 в. рассматривалась возможность строительства железной дороги Париж – Нью-Йорк по территории России. Был даже создан международный консорциум… однако его переговоры с Россией зашли в тупик.

Бельгия и Голландия имеют общий военно-морской флот… а России и Украине – слабО?

Не политическая проституция, а изнасилование эпохой (Евгений Евтушенко).

Генрих Графтио, любящий муж

Гранин Д. Причуды моей памяти. М.: Центрполиграф, 2008. 448 с.

Кто-нибудь знает, почему День энергетика отмечается именно 22 декабря? Ах да, в этот день Ленин подписал исторический План ГОЭЛРО. Но почему документ передали в руки вождю именно в этот день? Потому что Генрих Осипович Графтио, основоположник российской энергетики и один из авторов Плана ГОЭЛРО, очень любил свою жену.

Какой еще подарок ко дню рождения может сделать любящий муж, если за много лет супружества успел поочередно вручить все, что принято дарить женщинам? Только посвятить ее имени дело всей своей жизни! Инженер Графтио, строивший первые электростанции в России еще до революции, имел привычку помимо колечка с бриллиантом презентовать супруге энергообъект, возведенный под его руководством. В инженерных кругах Петербурга начала XX века никто не удивлялся, когда работы на очередной электростанции заканчивались аккурат к 22 декабря — ко дню рождения г-жи Графтио. В суровые 1920-е годы, конечно, было не до глупостей. Но тут уже большевикам показалось символичным выпустить в свет План ГОЭЛРО в день, когда начали работу «бабушки» отрасли.

[И.061221]

Несущиеся сквозь деревни

Деревни, не обвязанные изгородями, расползались по зеленой земле, машины неслись сквозь них навылет, придерживаемые лишь колдобинами тракторных следов.

(Гранин Даниил, Обратный билет)

Фраза эта производит странное ощущение какого-то веселого и безнадежного отчаяния; совсем как у Блока: «Тоска дорожная, железная…»