ООО «Техпрогресс»

Иду утром на работу, вижу на здании старого полуразрушенного детского сада новенькую вывеску: "ООО Техпрогресс"…

Надо же! И у тех прогресс, и у этих прогресс, а где мой личный прогресс?.. Чтобы он был заметен, продолжаю вести эти безумные записи. Они — только легкие штрихи повседневного существования, коими оно расцвечивается и по которым потом вспоминается. 

…По этому поводу не грех вспомнить несправедливо забытого Горького: "Жизнь украшается вещами бесполезными". Произносит это в рассказе "Карамора" начальник губернской охранки и профессиональный провокатор, то есть несомненно умный человек

Максим Горький, «Карамора»

По поводу караморы вспоминается и Маяковский, «Cлегка нахальные стихи товарищам из ЭмКаХи»:
Но — лишь глаз прохожих пара
замерла, любуясь мрамором,
миг — и в яме тротуара
раскорячился караморой.

Дали мне они три дести бумаги: пиши, как всё это случилось…
(Десть: 24 листа писчей бумаги; Десть метрическая: 50 листов писчей бумаги)

Как в щель смотрел, а за щелью — зеркало, и в нём отражено, застыло пережитое мною.

Я был доволен жизнью, не завистлив, не жаден, зарабатывал хорошо, путь свой я видел светлым ручьём.

красноречивое признание: не в учение человек поступает, а именно в обработку: «я тоже решил поступить в обработку пропагандиста«.

В грубых мыслях правды больше.

в нынешнюю эпоху тотальной «социальной механики» (пиар-технологий) это уже понимают даже детишки, не достигшие «избирательного» возраста; да и любовь к людям никто и не думает декларировать: «По существу дела — забота о людях исходит не из любви к ним, а из необходимости окружить себя ими, чтоб с их помощью, их силою, утвердить свою идею, позицию, своё честолюбие«.

Среди интеллигентов много встречается с такими вывесками страдания и обиды на рожах. Особенно обильно разродились они после 905 года. Ходили по земле так, как будто мир человеческий должен им полтора рубля и — не платит.

следующая цитата напоминает постановку «Записок из подполья» С.Кургиняном в 80-е гг., где единственный и главный герой клонирован в несколько постоянно спорящих и перебивающих друг друга ипостасей: «Живут во мне, говорю, два человека, и один к другому не притёрся, но есть ещё и третий. Он следит за этими двумя, за распрей их и — не то раздувает, разжигает вражду, не то — честно хочет понять: откуда вражда, почему? Это он и заставляет меня писать. Может быть, он и есть подлинный я, кому хочется понять всё или хоть что-нибудь. А может быть, третий-то — самый злой враг мой? Это уж похоже на догадку четвёртого»

Иные, пожалуй, относятся ко Христу, как к женщине, о которой знают, что она обманула, изменила, но — привыкли к ней, других не чувствуют, а эту бросить — не могут.

мистификация точных наук и впрямь может привести к помешательству, но им в этом смысле далеко до всевозможных «неточных» наук: «ошибочно утверждают, что страшно — непонятое, это неверно. Например: астрономия очень понятна, а разве не страшна?»

если б я не любил власть, я не был бы признан отличным организатором.

Жизнь украшается вещами бесполезными.

Некоторые, захотев пожить в своё удовольствие, стали бандитами, — «жизнь в своё удовольствие» всегда, прямо или косвенно, соприкасается с бандитизмом.

Уголовные поют «Интернационал», надзиратель в коридоре тихонько подпевает им.

Нетипичная «Мать»

Посмотрел по телеку несколько отрывочков фильма Глеба Панфилова "Мать" — к юбилею режиссёра. Такую "Мать" давно надо было выдумать! Юный и румяный Владимир Ильич, упоённо ухаживающий за цветами на могиле Маркса, столь же милый и обаятельный император Николай, и ничуть не менее уютный и домашний губернатор (Иннокентий Смоктуновский), романтически закусывающий водочку грибочками. Зелень и непрерывное пение птиц за кадром. Добродушные и чуть мешковатые рабочие-демонстранты, неумело выкрикивающие "Долой самодержавие!", кажется, и сами плохо верят в то, что у них что-то получится с этой демонстрацией. И не то чтобы страшно им, а как-то неудобно — идти с красным флагом на виду у всего честного народа по залитым весенним солнышком улицам родного Сормова. Тем паче, что Мать собственноручно вышила на флаге "самАдержавие" — вдруг шибко грамотные среди рабочего народа найдутся и заметят? Впрочем, рабочий народ при этом шествии безмолвствует. Только глядит овечьими глазами на ватагу своих сотоварищей: чего это они орут, вроде ж не пьяные?

Отдельный замечательный эпизод — сцена перевербовки революционера охранкой, заимствованная из моей любимой горьковской "Караморы". Тут отличная находка: глухонемые сотрудники охранки, создающие вместе с трупом натуралистично удавленного Попенко молчаливый фон, на котором разворачивается диалог жандармского полковника Симонова и вербуемого Сомова (это по "Матери", в рассказе он именуется Каразиным). Какие, однако, бездны в каждом из нас, и по четырнадцати аршин кишок в них легко умещается! 🙂

Изящная и просветлённая музыка Вадима Бибергана. Замечательный фильм! Очень хочу сподобиться целиком его посмотреть, да и "Карамору" еще раз перечитать — это штука, пожалуй, будет посильнее "Великого инквизитора"…

Владимир Лакшин, Из дневников

[Зн.9006] (из дневников 1962 – 63 гг.)

«На поле отгоревшего боя, как ржавые доспехи, – трюизмы и аксиомы» (68)

«смешной рассказ об организационном даре Владимира Ильича. Видя, что в единственный туалет все время создаются очереди, он сосчитал мужчин и женщин, взял лист бумаги и составил точный график посещения ретирадного места» (Е. Усиевич, возвращение в поезде в Россию, апрель 1917 г.) (99)

«Твардовский говорит: когда вместо «удой» в печати и сводках стали говорить «надой», это знаменовало коренную перемену в животноводстве. «Удой» естественен и доброволен. «Надой» – по плану и согласно указаниям» (114)

«Перечитал «Записки покойника» Булгакова, думал об их публикации. Между прочим, он пишет слово «чорт» через «о». «Черт» через «е» – привычный, литературный, домашний. «Черт» через «о» – страшный чорт Гофмана и Достоевского, это и в самом деле нечистая сила. Вот что делает одна буква. Так же, как у Блока: «В соседнем доме окна жолты…» «Жолты» совсем иной цвет, чем «желты». А В. В. Виноградов еще хочет реформировать орфографию и писать «мыш» (114)

[Зн.9007] (из дневников 1961 – 64 гг.)

Совещание писателей: «Европейские знаменитости высыпали на петергофскую лужайку большим стадом, и это почему-то неприятно было видеть. Все же писатель – существо индивидуальное, его естественнее видеть в одиночку, у письменного стола» (90)

«…в «Челкаше» молодой Горький отдал преимущество босяку перед крестьянином, которому приписал жадность. «На крестьянский народ он смотрел как мещанин Кунавинской слободы», – сказал А. Т.» (97)

Маршак: «Мы все никак не можем выйти из зощенковского периода нашей истории» (101)

Читая Горького, «Лев Толстой»

«Русский бог», «который сидит на кленовом престоле под золотой липой»

«В конечном смысле свобода – пустота, безграничие»

«Свобода – это когда всё и все согласны со мной, но тогда я не существую, потому что все мы ощущаем себя только в столкновениях, протворечиях»

«Меньшинство нуждается в боге, потому что все остальное у него есть, а большинство потому – что ничего не имеет» 
отсюда с неизбежностью приходим к необходимости существования «среднего класса» этаких межеумков, у которых уже кое-что есть, и они от этого возомнили, будто бог им не нужен. Тут и мы все счастливо обретаемся, сладостно ковыряя в носу от наслажденья жизнью.

«Карамзин писал для царя, Соловьев – длинно и скучно, а Ключевский для своего развлечения. Хитрый: читаешь – будто хвалит, а вникнешь – обругал»

«Может быть, мужик для него просто – дурной запах, он всегда чувствует его и поневоле должен говорить о нем».

«В человеческой глупости – когда она не злая – есть очень трогательное, даже милое…»

о музыке: «В звуке больше души, чем в мысли. Мысль – это кошелек, в нем пятаки, а звук ничем не загажен, внутренне чист»

Читая Горького, «Дело Артамоновых»

Герои «Артамоновых» как бы «вспыхивают», раскрываясь нам на некоторое время тем светлым, что в них есть, – и гаснут, уходят в серость, в тень. Либо даже начинают демонстрировать недобрые свои качества (Наталья). Место ярких, необузданных личностей (Илья) занимают юркие, серенькие безличные существа нового поколения, сметаемые затем революцией.

Смерть Ильи Артамонова – точно подобранный пейзаж «яркой смерти сильной личности» – черный непослушный конь, пожар солнца в небе…

одиночество: «и я тоже один – не двое Петров Артамоновых живет»

«Без задора – ни родить, ни убить»

теория попа Глеба о концентрации зла: умножаясь, зло собирается воедино, но в этом и его слабость – можно отсечь его единым ударом

«Ряса потекла с него черными струйками»

«Врет, кто правду знает, а я врать не могу, я правды не знаю» (Тихон Вялов)

фабрика – «каменный зверь, прижавшийся к земле»

«Вдали, в фабричном поселке, извивался, чуть светясь, тоненький ручеек невеселой песни»

«тихая работа отшельника»

«из свинца литая тишина»

«Ты его не бойся, он не лисой живет, а медведем» (мудрица Ерданская)

Читая Горького, «По Руси»

Слишком жирна здесь природа, порою даже до вонючести. Галерея лиц, все ищут чего-то.

Много неприятных сравнений, которые не укладываются в «рамки приличий»; к примеру, упоминаются «черный щенок, величиной в большую жабу» (Покойник), «монета величиной с крупную слезу» (Гривенник), чайки, принимающие опавшие листья за рыбу и потому обиженно кричащие…

Многократно повторяется образ природы-чудища: «жидкое тело реки – мутная, холодная вода, жадно облизывающая ноги людей», «рыжая влажная пасть глинистого оврага», «гора прилегла к берегу, точно большой зверь»…

…горьковское тире иной раз и к месту, но чаще раздражает – кажется, словно все многочисленные персонажи задались целью говорить афоризмами.

белые голуби вокруг колокольни: «точно веселый звон превратился в белых птиц» (Ералаш) (– ср. с приемом непрерывной трансформации кадра у Эйзенштейна)

веселое солнце: «все вам, людишки, прощается – живите бойко» (Ералаш)

старуха: «душа, пугливая и серенькая, как чечетка» (Покойник)

«Живи просто – они свое, а ты – свое» (Покойник)

«цветет робкий огонек свечи» (Покойник)

«бывают такие минуты, когда всех людей чувствуешь, как свое тело, а себя – сердцем всех людей» (В ущелье)

«всё тише, ночнее» (В ущелье)

Всех виновных – не накажешь. А попытаешься – накажешь и невиновных? Таков, видимо, печальный закон статистики (Светло-серое с голубым)

«мягкие лапы счастья» (Счастье) — даже счастье вызывает у пролетарского писателя какие-то зверские ассоциации 🙂

«Гривенник» – небольшая зарисовка об одном из маленьких крушений идеалов юности. Из-за отсутствия жирной пейзажности прочих рассказов цикла вызывает ассоциации с Иво Андричем

«Очень просто всё, как кирпич» (лавочник Брундуков, Вечер у Панашкина)