Время едва существует

Что время или совсем не существует, или едва существует, будучи чем-то неясным, можно предположить на основании следующего. Одна часть его была и уже не существует, другая – в будущем, и ее еще нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый промежуток времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным к существованию. Кроме того, для всякой делимой вещи, если она только существует, необходимо, чтобы, пока она существует, существовали бы и ее части, или все, или некоторые, а у времени, которое делимо, одни части уже прошли, другие только будут, и ничто не существует.

(Аристотель, Физика)

Прогресс-бар пошел

Как-то незаметно, но уже прошло почти 5 процентов наступившего года.
Это ведь только поначалу, когда смотришь на прогресс-бар и видишь возле него цифру 5%, думается, будто процесс будет идти еще долго. Стоит ненадолго отвлечься — а он уже перевалил за девяносто… 😦

Время книжных магазинов

Мне нравится ходить в книжные магазины, там такой специфический книжный запах, который я люблю с детства, не такой как в библиотеке или, скажем, в типографии. В книжных магазинах он особенный, заставляющий остановиться, задуматься, не спеша постоять у книжных полок, полистать понравившуюся книгу. В книжных магазинах некуда спешить, время там идет медленнее, и если бы я был каким-нибудь маститым фантастом, то непременно написал бы роман об искажённом времени книжных лавок и магазинов.

(Кузнецов Антон)
[ЛР.0516]

Рассуждения о времени

Как много времени нужно для того, чтобы успеть ничего не сделать!
[Кк.8025]

мутная толща времени
(Гранин Даниил, Обратный билет)

Время не идет – слово «идет» намекает на какое-то горизонтальное движение. Время падает, проваливается, непрерывно ускоряя свое падение.
(Грекова И., Кафедра)

Хорошо, когда опаздываешь, немного замедлить шаг.(Синявский Андрей, Мысли врасплох)
[НГ.980225]

Приватизация времени

Вряд ли все заметили, что этот год богаче других на целую секунду. Тем не менее ровно столько ему прибавили астрономы, следящие за исправностью календаря. В связи с этим, прямо скажем, маловажным событием в газете «Нью-Йорк тайме» была напечатана любопытная статья о том, как эту секунду лучше потратить. Выяснилось, что существует специальная методика, помогающая расходовать буквально каждую секунду с толком. Автор этого метода, доктор Джим Лоер, разработал приемы микровременного регулирования, которые позволяют сделать как раз то, чего добивался Фауст, — удержать мгновение. Для этого не обязательно продавать душу дьяволу, достаточно проделать ряд дыхательных упражнений, расслабиться, отключиться от окружающего и погрузиться в себя. Такая процедура как бы отрезает вас от общего хронологического потока, позволяя скроить личное ощущение времени по собственному фасону. Сперва эту технику Лоер с огромным успехом применял в спорте. Среди его клиентов была, например, Мартина Навратилова. Но вскоре выяснилось, что умение «расщепить» секунды важно и для других профессий — политиков, бизнесменов, менеджеров.
Речь тут идет о психологическом эффекте — о персональном восприятии хода времени, о «приватизации времени». Если раньше время было общим достоянием, то теперь каждый живет в собственной временной зоне, которую он еще и вынужден менять несколько раз на дню.
Чем больше дробится, структурируется наше ощущение времени, тем более заполненной и осмысленной кажется нам жизнь. Ситуация тут складывается парадоксальная. С одной стороны, все американцы уверены, что современная жизнь отнимает у них больше времени, чем раньше. С другой стороны, как показали кропотливые исследования, за последние тридцать лет количество свободного времени выросло в два с половиной раза. Средний американец получил в свое распоряжение семь лишних часов досуга в неделю. И тем не менее все считают, что трудиться им приходится больше, чем раньше. Объяснить этот хронологический парадокс можно только тем, что возрастает общая интенсивность жизни — именно общая. Не только труд, но и досуг стал более насыщенным, а значит свободное время выросло в цене. Нам не хватает времени на развлечения, потому что они стали интереснее. Дефицит времени — субъективное понятие. Это — результат возросшего искусства управлять и разнообразить отведенные нам дни и ночи.

Понятие приватизации времени можно пояснить на примере знаменитой поговорки «время — деньги». Раньше смысловое ударение уверенно падало на вторую часть — вроде бы глупо не обменивать «свое» время на «чужие» деньги. Но сейчас формула приобретает иной вид: время равно деньгам. А раз так, то только от персонального вкуса зависит, какую часть этого уравнения выбрать, конструируя свой образ жизни.
Столь активное восприятие времени лежит в истоках культуры Америки — ориентацию на секундную стрелку она получила по наследству от британской империи. Красноречивее всех об этом говорит английская грамматика. В эпоху Шекспира категория времени в английском языке была куда менее разработана, чем сегодня. Новые грамматические формы понадобились англичанам, когда, уже после Шекспира, в их империи перестало заходить солнце. Чтобы управлять территориями, расположенными во всех временных зонах, английскому языку потребовалась более разветвленная, более тонкая, более структурированная грамматическая система…
Таким образом, ощущение времени — это центральный вопрос и исторического, и национального, и культурного, и личного самоощущения. Время — тот магический узел, который увязывает все проблемы современной цивилизации воедино. Яркое свидетельство тому — литература нашего века. Классический роман строился на образах пространства, в центре его была дорога. Сюжет — это цепь приключений, которые случались с героями в их странствиях. Лучший пример — «Дон-Кихот». Роман XX века — это приключения не в пространстве, а во времени. Тут образец — эпопея Пруста «В поисках утраченного времени». Вся культура нашего столетия была одержимой временем — она осваивала его, как раньше осваивала пространство. Если, скажем, Ренессанс был эпохой пространственного искусства — живописи, то XX век решительно предпочел музыку, искусство сугубо временное, которому, как говорил Борхес, пространство вовсе не нужно.

Следы «окультуренного» времени встречаются повсюду, от научной фантастики до поэзии, от экспериментов художников, пытающихся ввести в свое творчество временную протяженность, до новейших биохронологических исследований. Характерная деталь: один из самых шумных международных бестселлеров, который разошелся на всех языках в десятках миллионов экземпляров, — трактат английского физика Хокинса «Краткая история времени».

Особо остро проблему времени переживает сейчас Россия — ведь, чтобы ужиться с миром и историей, ей необходимо ответить на неловкий, с точки зрения грамматики, вопрос: не где она находится, а — когда. И тут, как всюду, идут мучительные поиски самобытного русского времени. Так, Александр Панченко в опубликованных «Знаменем» очерках «О специфике славянской цивилизации» соотносит русское время с некой патриархальной «косностью», которая порождала идеал человека созерцательного, а не деятельного. Бытие, — продолжает академик, — трактуется как эхо прошедшего, или, точнее, эхо вечного. Отсюда следует, что идеал надо искать не в будущем, а в прошлом. Именно пренебрежение к этому национальному ощущению времени, говорит Панченко, привело к ужасу раскола и первой смуте.

Интересно, что рассуждения о специфике русского времени можно встретить на любом отрезке культурного спектра. Вот, например, что говорит на своем, конечно, языке знаменитый «рокер» Юрий Шевчук из группы «ДДТ»: «Многие наши экономисты и политики вообще не врубаются в Москву, в Россию, в самовар, баранки. В России просто другое, особенное понятие времени. И сжать это самое ощущение времени еще никому не удавалось. Даже силовыми методами».
Стоячее, «косное» время сочетается не только с самоуглубленной созерцательностью, но и томительной бесконечностью вечного безвременья. По сути, это и есть образ неструктурированного, сплошного времени как чистой протяженности, не заполненной событиями. Так у Достоевского Свидригайлов описывал ад: грязная баня с пауками — навсегда.

Этой неподвижной вечности противостоит овеществленное время, которым пользуется Саша Соколов в «Школе для дураков». В его романе «когда» сливается с «где». Время тут приобретает топографические характеристики, вещественность, материальность. Образ такого времени в «Школе для дураков» явлен в сугубо материальной метафоре: «Маятник, режущий темноту на равные тихотемные куски, на пятьсот, на пять тысяч, на пятьдесят, по числу учащихся и учителей: тебе, мне, тебе, мне». Тут каждый получает свой кусок времени, у каждого оно свое, личное.

Борьба этих двух «временных» метафор захватила Россию чуть ли не на целый век. На выставке русского авангарда, которая недавно проходила в Нью-Йорке, висела работа Варвары Степановой: плакат «Будущее — единственная наша цель». Этот лозунг вполне годится в эпиграфы отечественной истории — в нем квинтэссенция российского ощущения времени, причем даже не важно, какого времени — будущего, настоящего, прошлого. Важно, что любое из них понимается не как процесс, а как точка, как конечная цель. И точки эти рассыпаны по всей классике: вот у Чехова, например, все персонажи грезят о светлом будущем с конкретным адресом — через тысячу лет, или через двести, не важно, важно, что в какой-то момент цель будет исполнена и время остановится. Будущее можно построить, осуществить, чтобы в нем навсегда застыть. Никакого «послебудущего» уже не предвидится.
Поэтому, собственно говоря, и не важно, куда направлен вектор времени: цель может быть и в прошлом, и в настоящем. Существенно тут лишь отношение ко времени как к враждебной силе, мешающей сохранять неподвижность.

Чтобы вывести русский хронос из этого тупика, было бы неплохо, как в сказке, подружиться со временем и заставить его на себя работать. Например, так, как оно работает в банке, где деньги с каждым днем растут, приносят проценты.

Бизнес вообще дает урок гармонических отношений со временем. Первые русские магазины на Брайтон-Бич безбожно завышали цены, и понятно почему: их владельцы вывезли дискретное ощущение времени — они привыкли жить исключительно в настоящем времени, по принципу «лови момент». Однако очень скоро конкуренция заставила Брайтон-Бич освоить будущее время — если обсчитать покупателя сегодня, то он не придет завтра.

Это «завтра» совсем иного свойства, чем то, о котором мечтали российские авангардисты, — оно не имеет вечного, абсолютного статуса и поэтому всегда готово превратиться в сегодня. Тут появляется уже прирученное будущим, выверенное по нашим будничным делам и соразмерное с отпущенным нам сроком. Такое «одомашненное», частное время ведет к выходу из истории, которая оперирует слишком большими для одной жизни временными интервалами. После радикальных опытов с громадными пластами времени, после опасных экспериментов с приближением грядущего и воскрешением прошедшего время опять стало дробиться и замедляться, приноравливаясь не к историческим, а к человеческим темпам: вместо прошлого, настоящего, будущего — вчера, сегодня, завтра.

(Генис Александр. В поисках утраченного)
[Сг.930806]