Книги для поисков и прочтения

Ехезкел Котик. Мои воспоминания. Спб: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2009. —  Мосты культуры / Гешарим

Хозяин дешевой кофейни на варшавской улице Налевки Ехезкел Котик «проснулся знаменитым», опубликовав в начале декабря 1912 г. книгу, названную им без затей «Мои воспоминания». Эта книга — классическое описание жизни еврейского местечка. В ней нарисована широкая панорама экономической, социальной, религиозной и культурной жизни еврейской общины в черте оседлости в середине XIX в. «Воспоминания» Котика были опубликованы на идише в 1912 г. и сразу получили восторженную оценку критиков и писателей, в том числе Шолом-Алейхема и И.-Л.Переца. Новую жизнь они обрели тогда, когда вышел их перевод, сначала на иврит в 1998 г., а затем на английский в 2002 г.
Настоящее издание — первый перевод «Моих воспоминаний» на русский язык

http://bookmix.ru/book.phtml?id=227327

Петр Вайль. Стихи про меня. — М.: Астрель, 2011. ISBN: 978-5-271-35679-7 672 c.
 
Идея этой книги настолько простая и счастливая, что возникает вопрос, почему она еще не реализована к 2006 году: составить максимально субъективную, отчетливо индивидуальную антологию, точнее, галерею поэтических шедевров ХХ века и сопроводить каждое из этих стихотворений небольшим эссе.

Писать о любимом легко и приятно. Впрочем, сразу проявляются трудности проекта.

ХХ век настолько грандиозен в русской поэзии, что малой кровью не обойтись. Пятьдесят пять стихотворений отобраны Вайлем, по его собственному признанию, не путем накопления, а жестким вычитанием. Меньше нельзя. И в эту выборку не попал, например, Арсений Тарковский.

http://magazines.russ.ru/znamia/2007/5/ko18.html

…Держу ее на кухонном столе и читаю по главке, пока запихиваю в рот еду. А больше и не надо — нельзя — потому что каждую надо переварить. Вроде как легкий треп. Но треп — «по делу». Вроде как набор отмычек к русской поэзии 20 века. Но еще и про сам двадцатый век, и про то, как разные люди проживали его — в том числе, и мы с вами.

http://botinok.co.il/node/81372

 

Карл Саган. Наука в поисках Бога. — М.: Амфора, 2009. — 350 с.

Непревзойденный Карл Саган (1934-1996), знаменитый астроном и участник подготовки космических миссий НАСА, широко известен как автор «Космоса», одной из лучших научно-популярных книг, когда-либо написанных на английском языке, и романа «Контакт», послужившего основой для одноименного художественного фильма.
«Наука в поисках Бога» — это записи лекций по естественной теологии, с которыми он выступил в Шотландии в 1985 году. Саган рассуждает о взаимоотношениях между религией и наукой, описывает собственный опыт поиска Божественного присутствия в безбрежной Вселенной. Говорит о вероятности возникновения жизни на других планетах, креационизме, доказательствах бытия Бога и новом понимании науки как «осведомленного поклонения». Пророчески предвидя трагическое возрождение фундаментализма, Саган тем не менее был преисполнен надежд на обретение новых великих возможностей в сфере человеческой…

http://www.labirint.ru/books/217945/

Поль Ричардсон. Испания: Поздний обед. М.: Амфора, 2010. — 446 с. ISBN: 978-5-367-01399-3
A Late Dinner. Discovering the Food of Spain

Увлекательный кулинарный путеводитель по Испании, составленный известным английским путешественником и признанным знатоком кухни Полем Ричардсоном.
Как-то раз Поль Ричардсон, известный британский журналист и путешественник, тонкий ценитель высокой кухни, совершенно случайно оказался в Испании на ярмарке продуктов питания. Его так пленило поразительное умение местных кулинаров сочетать в своих изделиях традицию и новизну, что он решил навсегда остаться в этой стране.
Справедливо полагая, что кулинарное искусство есть часть культуры народа, Ричардсон задался целью добраться до самой сути испанских кулинарных традиций. Он методично объехал всю страну: побывал в рыбачьих поселках на берегу моря и в хижинах пастухов высоко в горах, изучил жизнь сельской глубинки и шумных, оживленных мегаполисов. Результатом этого вояжа стал увлекательный кулинарный путеводитель, в котором …

http://www.labirint.ru/books/254073/

Ну, а тем, кто пока в Испанию не собирается, а хочет отведать что-нибудь испанского, но собственноручно приготовленного (ну, а вдруг?), вот вам рецепт правильной паэльи от повара Энрике из Валенсии:

«Вытащив из почерневшего штабеля сковород в углу одну, — с двумя ручками, чуть ли не в метр шириной, Энрике ставит ее на треногу и щедро вливает оливковое масло.

— Я делаю это на глазок, — объясняет он.

Вначале повар поджарил куски цыпленка и кролика, опустив их в шипящее масло. Пламя жадно лизало выступ сковороды. Потом подошла очередь бобов: большой бледный масляный боб под названием гаррофо и плоские зеленые стручки фасоли, не отличающиеся от нашей, из породы стелющихся. Разбавленное томатное пюре, потом рис и куриный бульон, тонкие нити шафрана, поджаренного и измельченного в ступке, и все это Энрике щедро посыпал солью.

— Вот это оно самое и есть, — сказал Энрике.

Теперь проблема заключалась только в одном: следить за огнем, подбрасывая побольше веток, когда пламя ослабнет. В идеале надо добиться постоянного уровня нагрева, при котором варится рис, не очень сильного, чтобы его не сжечь, но достаточного, чтобы осталась корка на дне сковороды, — она называется сокаррат (поджарка), и это деликатес, за который дерутся валенсианцы».

http://interesnyeknigi.ru/2012/06/27/ispaniya-pozdnij-obed-pol-richardson/

 

Огастес Браун. Почему панда стоит на голове и другие удивительные истории о животных. — М.: КоЛибри, 2010. — 384 с. ISBN 978-5-389-00657-7
Why Pandas Do Handstands and Other Curious Truths about Animals

Снято множество художественных фильмов и написано немало книг, в которых «пес подумал», «кот решил». Хотя, строго говоря, такого не может быть, потому что собаки не думают, а коты не решают. То есть думают и решают, но не привычным для человека образом, а совсем иначе.

Английский писатель и биолог Огастес Браун, кажется, работая над своей книгой, вообще никаких специальных задач перед собой не ставил. Он просто собрал множество любопытных наблюдений над птицами, зверями и насекомыми, распределил их тематически по разделам и составил их них книгу. Из этих записей видно, что некоторые вещи животные и люди делают очень похожим образом, а некоторые по-разному. Скажем, среди животных довольно сильно распространены наркомания и алкоголизм. Лоси с удовольствием объедаются красными мухоморами (так же поступают шаманы, чтобы войти в транс), птицы целыми стаями врезаются в небоскребы, наклевавшись забродивших ягод, обезьяны пребывают в состоянии немотивированной веселости, наевшись подгнивших плодов, а крупный рогатый скот начинает бодать столбы и выкидывать коленца, наевшись остролодочника.

http://www.timeout.ru/books/event/180578

 

Милорад Павич. Биография Белграда. — М.: Амфора, 2009. — 320 с. ISBN 978-5-367-01220-0
Кратка историjа Београда

«Странное это чувство, – признается поэт Юлия Идлис, – когда писатель говорит о твоем будущем языком прошлого, а о прошлом – языком будущего и все это вместе становится твоим настоящим, прежде чем ты успеваешь перевернуть страницу, буквально на твоих глазах».

Его последняя книга на русском языке стала его посмертным изданием. Она состоит из эссе, отрывков, заметок, комментариев и реплик на самые разные темы: об истории Белграда со дня основания в 2300 году до н. э. вплоть до 2009 года н. э., об интерактивной литературе и компьютерных играх, об электронных ридерах и мобильных телефонах, о женском и мужском письме, об архитектуре Гауди и современных сербских писателях с диковинными именами, об идиоритмиках и киновитах (монахах-одиночках и сторонниках общины). Каждый из этих обрывков мог бы стать – и в большинстве случаев стал – частью какого-нибудь романа Павича. Каждый – часть нашей жизни, в которой древние мифы переплетаются с архитектурой современных стадионов в Белграде, а сладкая слюна во рту Паваротти рифмуется с сербской революцией, в которой косвенно участвовал Пушкин. Читаешь и думаешь: то ли все это действительно с нами было и будет, то ли мы – типографские закорючки, из которых Павич каким-то непостижимым образом до сих пор, с того света, составляет слова своей огромной книги, адресованной кому-то неведомому, кто ждет ее уже много веков».

http://www.psychologies.ru/events/books/hudogestvennaya-literatura/_article/milorad-pavich-biografiya-belgrada/

 

 

Колин Дуриц: Год, который изменил мир. Год смерти Христа. М.: Питер, 2010. — 224 с. ISBN 978-5-3880-0296-9
AD 33: The Year That Changed the World

В 33 году нашей эры великий религиозный учитель умер смертью преступника в одной из отдаленных провинций Рима, и это событие коренным образом изменило ход мировой истории, открыв эпоху христианства. Но что представлял собой мир в то время? Увлекательная книга Колина Дурица описывает политическую и культурную ситуацию той эпохи, рассказывает о социальном устройстве и различных особенностях главенствовавших тогда в мире государств, великих царях, императорах и политиках, а также о наиболее интересных цивилизациях, существовавших в то время. В Британии в это время процветала культура кельтов, в Китае правила великая династия Хан, а в Южной Америке развивалась таинственная цивилизация Наска. Каким в 33 году н.э. был Иерусалим? Что представляла собой Римская империя в то время? Колин Дуриц уделяет особое внимание ключевым фигурам участников истории Нового завета: Понтию Пилату, царю Ироду, Петру, Марии, марте, императору Тиберию — что известно истории об этих людях? Вы узнаете все самое интересное о мире, в котором началась история христианства.

http://www.labirint.ru/books/214057/

Таинственный Гашек

«Демонстрируя привычную для Праги двуслойность, Гашек и посмертно пребывает параллельно Кафке. В чешском языке есть слово “кафкарня” – абсурд жизни, и есть “швейковина” – пассивное сопротивление абсурду»

«“Швейк” – таинственная книга. Она – о крови, смерти и ужасах войны, о жестокости и несправедливости, об удовольствии, с которым унижает и обижает человек человека. При этом основное ощущение от “Швейка” – чувство покоя и уюта. В эту эмоцию погружаешься без остатка: в пражские улицы, скроенные по человеку, в трактир – продолжение собственной кухни. В пивную кружку окунаешься с головой или лежишь, вроде кнедлика в теплой подливе. Как это получилось у Гашека – что его книга на самом деле не о том, о чем написана?
В первой фразе романа пани Мюллерова говорит: “Убили, значит, Фердинанда-то нашего”. Швейк тут же отвечает: “Обоих ничуточки не жалко”, имея в виду своих знакомых – либо того, кто “по ошибке выпил бутылку жидкости для ращения волос”, либо Фердинанда, который “собирает собачье дерьмо”. То есть он отвечает не пани Мюллеровой, а себе. Вот тут и разгадка. В Швейке – или за Швейком, или над Швейком – шум времени, музыка сфер. Ее он и слышит. И музыка этого иного мира прекрасна и гармонична. Все сложности Швейк разрешает тем, что подбирает и рассказывает подходящую историю, где все правильно и разумно, то есть переводит проблемы в иную плоскость»

«Кафка – подсознание Праги, Швейк – альтернатива. Второй мир Кафки так же ужасен, как реальный, что лишает всякой надежды. Второй мир Швейка – прост и лучезарен»

«Пытлик пишет: “Гашек не был веселым бодрячком, скорее – тяжелым меланхоликом… был резок, жесток, порой невыносимо груб”. О многом говорит его свирепое пристрастие к розыгрышам, что почти всегда означает садизм. В 1921 году он со смехом описывает в газете “Наш путь”, как, будучи заместителем коменданта Бугульмы, приказал отправить на уборку казарм пятьдесят монахинь, как сначала они думали, что их посылают для солдатских утех, – в общем, розыгрыш удался. И это тоже юморист Гашек: “У одного попа мы нашли пулемет и несколько бомб. Когда мы его вели на расстрел, поп плакал”. И это: “Во время Французской революции провокаторов не гильотинировали, а вешали. Ввиду того что веревка у нас отменена, предлагаю всех этих провокаторов иван ивановичей на месте расстреливать”.
Вряд ли можно всерьез говорить о революционной идейности: вернувшись в 20 году из Советской России в Прагу, он начисто забыл о коммунизме и партийности. При внимательном чтении Гашека и о Гашеке встает образ даже пугающий. Коротко говоря, человека, которому все – все равно. С несравненной легкостью он мог отказываться от убеждений, друзей и собутыльников, преданных женщин»

(Вайль Петр. Марш империи)
[ИЛ.9808]

Петр Вайль о Густаве Малере

«Для меня отдельного – личного – смысла исполнена почти каждая из его симфоний. Первая и Третья показали возможность нестыдного пафоса – что называется, раскрепостили. Внятные уроки композиции дала и дает Вторая. Точно знаю, что эмоциональные пустоты лучше всего заполняет самая “легкая” – Четвертая, и применяю ее терапевтически. Благодарно помню, как выручала Шестая, самим автором названная “Трагической”. Пятая утвердила в амбивалентности любых чувств: томительное “Адажиетто”, превращенное Висконти (“Смерть в Венеции”) в похоронный плач, было любовным посланием композитора невесте»

«эклектика – вполне в духе Малера: чередование торжественности с обыденностью, пафоса с фривольностью. Марши, вальсы, звон коровьих колокольчиков, народные песни, танцы и т. п. – все вбиралось в ноты. Малер бывает патетичен и сентиментален, но – как сама жизнь, и в его музыке это натурально»

С 70-х годов критики заговорили о малеромании. Часто цитируют его слова: “Мое время еще придет”. Оно и пришло – когда разорванное сознание века ощутило потребность в синтезе. Не только в светлой гармонии классики, но и в преодолевающих эклектику и разнобой малеровских гигантах (“переогромленность” – подходящее слово Мандельштама). Его симфонии в среднем звучат вдвое дольше бетховенских, целиком заполняя собой концерты. “Я хотел написать только симфоническую юмореску, а у меня вышла симфония нормальных размеров. А раньше, всякий раз, когда я думал, что получится симфония, она становилась втрое длиннее обычной”. Имперская экспансия!
Огромные сочинения с колоссальным количеством участников (тысяча музыкантов и хористов на премьере Восьмой!) оказались уместны в нынешних залах с суперакустикой, а еще больше – в звукозаписи. “Чтобы множество людей могло слышать нас, мы должны производить как можно больше шуму” – еще и поэтому время Малера пришло позже»
«Уникально для великого композитора: Малер сочинял только песни и симфонии. Ни сонат, ни этюдов, ни концертов, ни квартетов – либо непосредственное, нутряное, птичье самовыражение, либо уж состязание с самой природой во всеохватности».

(Вайль Петр. Марш империи)
[ИЛ.9808]

Уэст Мэй

 Почти разом массовая культура отметила 100-летие Мэй Уэст и 35-летие Мадонны — юбилеи двух выдающихся американских блондинок, которые, на мой взгляд, в несомненном родстве.

Блондинка — не просто женщина со светлыми волосами. Метафизика этого облика осознавалась в веках. Венецианки Ренессанса обесцвечивали локоны на солнце, раскладывая их по широким полям шляп без донышка, просиживая в специальных будках на крышах своих палаццо. Секреты отбеливающих растворов хранили, как рецепты эликсира вечной молодости. Мопассан в «Нашем сердце» описывает, какую сенсацию произвели вдруг возникшие искусственные блондинки,— кажется, речь шла об изобретении перекиси.

Особая привлекательность светлых волос поразительна. В разных безусловно черноволосых странах вам со странной гордостью непременно скажут, что настоящие-то ее жители — светловолосы. С этим я сталкивался в Греции, Испании, Грузии. И совершенно неважно, насколько это верно по сути — важно, что такое считается нужным провозглашать.

Разумеется, тут не обходится без родовой памяти о богах или пришельцах— зависит от мировоззрения, — которые никогда не. бывают чернявыми и смуглыми, даже если навещали Азию или Африку. Во всех частях света Сыны и Дочери Неба похожи на Сергея Столярова и Вию Артмане из фильма «Туманность Андромеды». Пусть меня поправят, но я что-то не встречал упоминаний о призвании южан на царствование: польза и добро приходили с севера — сравнить хоть варягов с монголами.

Если обратиться к литературе и искусству, то увидим, что оппозиция .«блондин — брюнет» в целом соответствует традиционным антитезам «белое — черное» и «день — ночь». Даже дети, сочиняя свою Швамбранию, знали, как должен выглядеть отрицательный герой: «Весь чернокурый и подлец». Только гадалки глядят глубже: «Есть у тебя друг-блондин, но он тебе не друг-блондин, а сволочь». Про друга-брюнета и так все ясно, к гадалке не ходи.

Притягательность блондинистой породы объясняется, конечно, и ее редкостью в темноволосом по преимуществу человечестве. Как писал в «Метафизике половой любви» Шопенгауэр, «белокурые волосы и голубые глаза составляют уже некоторую игру природы, почти аномалию, нечто вроде белых мышей или, по крайней мере, белой лошади».
Действительно, блондинка — как бы негатив, оборотничество, чертовщина, сладкий соблазн. Отрицание тривиальности.

Правда, с изобретением самой перекиси мистика превращения в блондинку сделалась тривиальной бытовой процедурой. Но произошло это исторически слишком недавно, чтобы исчезла инерция. Она и сохраняется: не зря ведь перекрашивались Мэрилин Монро или Бриджит Бардо, не говоря о сотнях иных вчерашних и сегодняшних актрис.
Закрепив за собой вожделенность, белокурые без сожаления уступили интеллигентность темноволосым: вспомним хоть пушкинскую пару Ольга — Татьяна. Блондинкам полагалось не думать, а грациозно вбегать со звонким смехом.
Вот этот стереотип и попыталась разрушить Мэй Уэст.

Внешне она была стандартной звездой своего времени. Достаточно сказать, что введенные в годы второй мировой войны в американском флоте надувные спасательные жилеты назвали «Мэй Уэст» (тут каламбур: West и vest — жилет). Это, понятно, говорит не только о пышности ее форм, но и о популярности, равной которой в 40-е не достигала ни одна голливудская звезда. А выделилась Мэй Уэст в ту блондинистую эпоху как раз за счет темноволосых качеств — ума и остроумия. Ее едкие, циничные остроты сохранились в анналах Голливуда — «Когда я поступаю хорошо, я хороша, когда плохо — куда лучше», «Пусть тебя разглядывают, лишь бы не проглядели», «Когда женщина ведет себя нестрого, мужчина идет строго за ней», «Из двух зол я выбираю неизведанное».

Главное — Мэй Уэст отказалась от роли ветреной хохотушки и, будь она талантливее, могла бы пошатнуть стереотип. Но ее фильмы не стали классикой: шедевров она не создала.

Она мечтала о роли Екатерины Великой и пыталась быть такой на экране и в жизни — самостоятельной, властной, уверенной. Она опередила свое время, одной из первых не исподволь, а открыто бросив вызов мужскому господству, и передала эстафету сразу в наши дни — через головы томной блондинки Марлен Дитрих, задорной блондинки Любови Орловой, беззащитной блондинки Мэрилин Монро, пылкой блондинки Бриджит Бардо — мужественной и мужеподобной повелительнице мужчин блондинке Мадонне.

(Вайль Петр)
[Сг.930914]

Эффект обратной преемственности

Парадоксальный, но закономерный эффект, который можно назвать обратной преемственностью, описал Борхес в эссе «Кафка и его предшественники»: «Каждый писатель создает себе предшественников. его творчество изменяет наше восприятие прошлого так же, как и будущего».

Этот тезис обретает в культуре силу закона. Концепцию Босха изменил Дали. Арчимбольдо возник благодаря Максу Эрнсту. Бах вышел из «Битлз», Альбинони из Джима Моррисона. Пантагрюэль и Кандид испытали влияние Швейка. Цветаева предвосхитила Державина. «Три мушкетера» не те, кем были до «Трех товарищей». Руссо описал Тарзана. Гомер использовал принцип киномонтажа в «Илиаде»…

Закон обратной преемственности наглядно демонстрирует в журнале «Соло» Виктор Голявкин – в «Утренней прогулке» 58-го года, где слышны мотивы деревенской прозы и интонации Жванецкого, отзвук философской пьяной икоты венички Ерофеева и прямая цитата из песни к кинофильму «Путь к причалу», снятому на десяток лет позже.

(Вайль Петр)
[НГ.911218]