Штрихи

Инсталляция Константина Звездочетова «Азербайджанцы, миленькие!» в Дубровнике (1991) — о чем она была??

Дмитрий Быков отмечает книгу Александра Житинского «Государь всея сети» (совершенно точно объясняет Россию и даёт ей прекрасную национальную идею), а также блогера Ксению Букшу (писатель с абсолютными потенциями гения).

Серж Лифарь, среди прочего, впервые применил полиэтилен для конструирования балетных костюмов.

Оказывается, существует журнал «Вокруг колец», занимающийся оценками перспектив городов-олимпийских кандидатов (издается журналистом по имени Эд Хула, США).

Композитор Александр Чайковский сочинил «Недетские сказки» для оркестра русских народных инструментов.

Китайцы не считают шоколад лакомством, а относятся скорее как к чему-то «аптечному», вроде детского гематогена.

В старинные нормы ГТО для красноармейцев входили прыжки на лыжах с трамплина. Если буденновка у испытуемого после прыжка оставалась на голове — считалось, что норма сдана.

Россия — это Помпеи

на плодородных и смертельно опасных почвах всегда процветает мафия, жестокость, разврат, — но взаимопомощь поставлена в таких сообществах гораздо лучше, чем в регионах безопасных и законопослушных. Жизнь в России в силу разных ее особенностей есть тоже в некотором смысле жизнь на вулкане. Отсюда лень — кто же станет самозабвенно работать, когда всё могут в любую минуту отнять? Разве что Плиний Младший, руководимый научным любопытством. Отсюда жестокость, развращенность и жуликоватость — гуляй, помпеяне, Везувий все спишет. Отсюда неутомимое любострастие — но, согласитесь, во время извержения заниматься любовью достойней, чем спасать имущество. Отсюда же полное пренебрежение друг другом в обычные времена, вплоть до массовых фанатских побоищ, но неизменная готовность к взаимопомощи и самопожертвованию в действительно критический момент.

(Быков Дмитрий)
[И.090827]

Дмитрий Фурманов, «Чапаев»

«Чапаев» — роман о фантастически талантливом народе, восторженно открывающем в себе новые способности, о полуграмотном крестьянине, оказавшемся природным стратегом, о рассудительном умнике, обернувшемся превосходным наездником и хладнокровным солдатом. Эта книга, может, и написана суконно — однако в ней чувствуются жар и азарт боя, здоровье и молодость и вот этот бешеный восторг первооткрывательства: все можем! Мир кроим!

Естественно, Чапаев шел в бой не за большевизм, в котором (как и в фильме) плохо разбирался; и уж, конечно, не за личную славу, хотя тщеславен был безмерно. Мировую революцию он представлял расплывчато — как Копенкин у Платонова, но в этом и прелесть: что-то определенное и ясное никогда бы его так не вдохновило.

Им всем — комиссарам, плотникам, студентам, крестьянам, прапорщикам Первой мировой и провинциальным мечтателям — рисовалось нечто феерическое, невообразимое, сказочное и универсальное, и они чувствовали себя зодчими вековой мечты человечества, и эта наивная, но неубиваемая вера делала их титанами. Многие из них так и не вписались в послевоенный быт, и едва ли можно представить Чапаева в середине двадцатых советским военным чиновником: Фрунзе убили, Котовский в мирное время нарвался на пулю сумасшедшего ревнивца, а сколько незаметных и никем не описанных героев Гражданской сломалось, как героиня толстовской «Гадюки», спилось или превратилось в легендарных воров, как леоновский Векшин… Советская жизнь, плоская и пошлая, оказалась им не по масштабу, Гражданскую они вспоминали как лучшее время — не потому, что безнаказанно грабили и насиловали, не потому, что им нравилось убивать, а потому, что это было время великого общенационального вдохновения.
И в «Чапаеве» это чувствуется — от его страниц веет счастьем и обреченностью. Ясно ведь, что у героев нет будущего. Оба рано умрут, потому что человеку, преобразившемуся в магнитном поле Большой Истории, нет пути назад. Чапаев останется на берегу Урала, раненный в голову и руку (по одной из версий, он не прыгнул в реку, а застрелился). Фурманов умрет, не закончив нового романа «Писатели», — ценнейший был бы документ, памятник литературной борьбе двадцатых, по-своему не менее увлекательной, чем Гражданская война.

(Быков Дмитрий)
[И.080324]

Антитоталитарный Кэрролл

«Почему для антитоталитарной фантастики лучше всего годится метод Кэрролла, пространство сна? Потому что тоталитаризмом как раз и называется образ жизни (и мысли), управляемый не логикой, а больной, извращенной прихотью. Так устроены наши кошмарные сны, в которых нами тоже распоряжается чужая воля. Сон складывается из хаотически смешанных картинок нашего опыта, и перезапустить его сценарий мы бессильны: мозг избавляется от того, что его мучает, и мы не можем заставить его бросать эти картинки в топку в строго определенном порядке. Как хочет, так и тасует — отсюда навязчивый кэрролловский образ карт. Сон разума рождает чудовищ: сознание спит, усыпленное усталостью, снотворным или массовым гипнозом, хлещущим из телевизора. С этого усыпления сознания, кстати, и начинают все диктатуры. А потом пирует подсознание, не желающее знать законов, правил и ответственности. В кошмарном сне человек ничего не значит — что захотят, то с ним и сделают. Это абсолютное бесправие может позабавить, потом испугать, а потом взбесить, как и происходит с Алисой. Правда, последовательность у всех разная, и, может, только по этому принципу и стоит классифицировать людей: герой Стругацких сначала злится, потом забавляется, а потом боится (иррациональная сила ужасней, чем он предполагал). А герой Набокова сначала гневается, потом боится, а потом хохочет, как в «Истреблении тиранов», — и этим смехом побеждает Благодетеля. История Алисы последовательно проходит через эти три фазиса — гротеск, паника, протест. Ее негодующий крик «Вы ведь всего-навсего колода карт!» страшным эхом отозвался в реплике Пастернака в разговоре с Тарасенковым — о том, что в сталинизме нельзя искать логику: «Мы тасовались, как колода карт». Пастернак читал и ценил «Алису»
(Быков Дмитрий)
[И.080114]

Заповедник для диктаторов

Тирана невозможно судить европейским судом. Пассионарий и европейский суд— понятия из разных стилистических пластов. «В круге первом» уже судили князя Игоря и припаяли высылку за пределы СССР. Если бы перед Гаагским судом очутились Кромвель, Нельсон, Иван Грозный, Петр I или Владимир Ульянов, у каждого набралось бы грехов на 20 пожизненных заключений с последующим поражением в правах. «Преступления против человечества» (особенно в случаях более сложных и менее однозначных, чем фашизм) могут быть инкриминированы любому, кто находился у власти в достаточно большой стране. Иной общепризнанный благодетель Родины такого наворотил… А уж если вытащить пред ясные очи европейского суда политика античной эпохи—представляете, какой простор для крючкотворства и гуманизма?! Как можно современным судом судить Саддама Хусейна— классического средневекового диктатора со средневековым же менталитетом? Хронологический абсурд. Не говоря о технологической трудности: современный суд состоит из десятков тонких процедур, изучает груды доказательств и затягивается на годы, если речь идет о масштабных событиях с множеством свидетелей. Процедура успевает утомить слушателей и вызывает раздражение—против суда, а не против обвиняемого пассионария. Пассионарий-то, напротив, начинает располагать к себе—он всегда храбрее и наглее судей. Это продемонстрировал еще Лейпцигский процесс (1933), а в наше время—суд над Будановым. Да и Ходорковский, хоть он совсем из другого ряда, от затягивания процесса выигрывал: когда человека долго мучают, поневоле проникаешься состраданием. Вот почему суд над Милошевичем был абсурден с самого начала.

Поступить с ним надо было, как поступили в свое время мудрые лидеры европейских держав с Наполеоном: сослали на остров Святой Елены, обеспечив всем необходимым, включая миниатюрный личный двор, и величайший диктатор Европы, угробивший куда больше людей, чем Милошевич, мирно угас, диктуя мемуары, а по ночам во сне командуя старой гвардией. Победители Наполеона понимали: судить его им не по рангу. Масштаб личности — вещь безусловная, от вектора не зависит. Я не любил покойного Слободана Милошевича, но у меня хватает сообразительности понять: как личность, он несколько крупнее и сложнее Карлы дель Понте… Поистине лучшее, что можно сделать с диктатором,—сослать на уединенный остров. Кстати, остров Святой Елены никуда не делся с карты, благополучно существуя в Атлантике на 15°56′ южной широты и 5°40′ западной долготы, население (по данным 2002 г.) около 4200 человек, места для нескольких последних диктаторов с миниатюрным двором там хватило бы с лихвой.

Это гораздо гуманнее, чем убивать их, как Чаушеску, или предавать, как Хонеккера; эффективнее, чем судить, как Милошевича, Бабича, Хусейна или Пиночета… Со временем там нашлось бы место и для Ким Чен Ира (по-моему, ему туда уже хочется), и для Фиделя Кастро (думаю, и он бы не отказался, да и близко), а уж экс-президенту Акаеву туда прямая дорога, хотя он и совершил куда меньше преступлений против человечества. Обеспечить комфорт—не проблема, сбежать трудно (до суши 2000 км), а главное —думаю, тираны не возражали бы против прямой трансляции их островного быта. Можно такого «Последнего героя» замутить! Посмотрели бы, как последние герои командуют друг другом, перекраивая карту мира— деля остров на территории, которые немедленно начали бы войну… Правда, у Куприна уже был подобный рассказ—«Королевский парк» — о старых королях, сосланных в богадельню. Но они там не воевали. Это были добрые старые короли — они в основном клеили коробочки из цветного картона.

Вся проблема в том, что тиран, что бы кто ни говорил, не совсем человек. Может быть, он сверх-, а может—недо-, но людскому суду в любом случае не подлежит. (История—другое дело.) Святая Елена—маленький остров, но и Милошевичу, и другим диктаторам на нем хватило бы места. Как знать, может, и за власть они будут цепляться не так страшно, зная, что впереди—спокойная сытая старость в теплом климате, шум прибоя и статус телезвезды. Что до соразмерности наказания… Последствия такой несоразмерности для мирового сообщества в любом случае менее трагичны, нежели в случае смерти тирана под судом при невыясненных обстоятельствах.

(Быков Дмитрий)
[И.060316]

Штрихи

«Со времен Михаила Архангельского (?), убитого большевиками за разоблачающий смех, долго не было такой величины в поэзии, как Александр Иванов» (из некролога).

Очередная скульптура во дворике ВГБИЛ — Макиавелли. На очереди Диккенс. А там еще  что-нибудь — что спонсоры пошлют…

Озеро Ван, ныне в Турции. Когда-то его берега были населены ванскими армянами, имевшими репутацию этаких армянских габровцев — сочинителей анекдотов. Потом пришли турки и половину ванцев вырезали. Остальные бежали.

Союз Советских Сталинистов и существующая при нем ремонтно-строительная фирма «Элита-РС», добивающаяся подряда на строительные работы по случаю 850-летия Москвы.

Карасев Л.В. Философия смеха. М.: РГТУ, 1996. — 226 с. 
«Как становятся философами смеха? Автор вспоминает детство, как все вокруг засмеялись шутке, он же не смог даже улыбнуться, испытав от того подлинный ужас». (Игорь Шевелев).

Борев, Юрий. Из жизни звезд и метеоритов: Предания, анекдоты, занятные истории из жизни знаменитых актеров, писателей, спортсменов и политиков XX века. М.: Рипол, 1996. — 555 с. 
«Совершенно определенно можно сказать, что Россия была и остается единственной в мире страной, где существует интеллигентский фольклор» (Екатерина Данилова).

Набоков, Владимир. Лекции по русской литературе. Пер. с англ. Предисловие Ив.Толстого. — М.: Независимая газета, 1996. — 440 с. 
«Завораживающе несправедливый, протестующе однобокий, с хлесткой жестокостью говорящий пронзительные, часто ранящие вещи о живых человеческих отношениях» (Ив.Толстой).

Быков, Дмитрий. Военный переворот: Книга стихов. — М.: РИФ «РОЙ», 1996. — 208 с.
 Играют на улице дети,
 которые рады весне.
 И мы существуем на свете,
 а, кстати, могли бы и не.

[ОГ.9624]

Винни-Пух по Фрейду

В жизни филолога и философа Вадима Руднева были два переломных момента. В первый из них он открыл для себя Фрейда. Во второй — «Винни-Пуха». Подозреваю, что в детстве он читал эти тексты именно в такой последовательности. А жаль: надо бы наоборот.

В издательстве «Логос» пятитысячным тиражом вышла работ Руднева «Винни-Пух» и семантика обыденного языка». К статьям о детской книге Милна приложен новый перевод, выполненный В. Рудневым совместно с Т. Михайловой.

Подробное «Обоснование перевода» объясняет, в чем его принципиальная новизна. Винни-Пух везде назван Winnie-Пухом, поскольку для русского уха женское имя «Винни» пока непривычно, а значит бисексуальность игрушечного медвежонка недостаточно подчеркнута. Пятачок переименован в Поросенка — тем самым слово «пятачок» высвобождается для характеристики его носа. «Иа-Иа» называется теперь И-Ё. Не знаю, что сказал бы Фрейд по этому поводу, но Рудневу «И-Ё» кажется ближе к английскому варианту. Вообще он обозначил свой перевод как аналитический. Отличие его от синтетического в том, что аналитический перевод постоянно напоминает читателю: ты читаешь иноязычный текст. Отсюда изрядное количество буквализмов и шероховатостей, так что герои Милна иногда говорят у Руднева, как платоновские. Но это бы все ничего — в переводе есть и находки, и остроумные ходы, уступающие, впрочем, заходеровскому пересказу. Сущий подарок являет собою предисловие, толкующее прагмасемантику «Винни-Пуха».

Не вдаваясь в обоснования, знакомлю читателя с основными открытиями комментариев. Шарик, подаренный Винни-Пухом Поросенку, — субституция беременности, отражение тайного вожделения, направленного на Поросенка. Пятачок, как типичный психастеник, беременности страшится, а потому делает все, чтобы шарик лопнул. И-Ё, получая лопнувший шар, совершает с его помощью символический акт мастурбации: «входит и выходит». Слонопотам символизирует фаллос, поскольку он очень велик, быстро движется и вызывает ужас. Потому его и ловят при помощи ямы, которая символизирует сами знаете что. Это же символизирует для Пуха и горшочек меду, отсюда цитата о том, как медвежонок лижет и лижет мед по краям, потом отходит, потом возвращается и лижет глубже. Думаю, с интерпретацией хвоста И-Ё, а также норы Кролика, в которой застревает Пух, читателю все понятно. Все это прослоено ссылками на Витгенштейна и Дерриду. Не давайте детям читать «Винни-Пуха»! Это порнография.

Руднев открыл гигантские перспективы. Его метод, разумеется, приложим и к взрослой литературе, но в мире сказок ему попросту нет цены. Скажем, теперь все ясно с Красной Шапочкой: она олицетворяет фаллос с его характерной красной головкой и мучается от своей бисексуальной природы. Трансвестит дремлет и в Сером Волке, который тщится слиться с бабушкой (женское начало) через поглощение объекта своих вожделений, а потом надевает чепец и очки. Еще интересней выглядит коллизия Золушки: принц, заставляющий всех дам совать ногу в меховой (или хрустальный) башмачок, сублимирует свое желание совершить половой акт с партнершей, которая будет ему впору сами знаете чем. Наконец, получает объяснение один из феноменов русского фольклора: Чудо-Юдо неоднократно говорит Ивану-дураку, что не сносить ему головы. Тем самым производится как бы субституция обрезания, и всем становится понятно, почему Чудо называется Юдо. Как в известном анекдоте: «Я Чудо-Юдо!» — «Юде, где? Ахтунг!» Только жалость к читателю удерживает меня от интерпретации образа Карлсона, который, влетая в окно, субституирует коитус, причем тайно вожделеет к Малышу (мотив гомосексуальной педофилии) и оттого переодевается в его штаны — символ мужественности.

Это бы все ничего, тем более что в книге Руднева содержатся и весьма здравые наблюдения, выраженные, правда, совершенно невыносимым языком. Так, всякому ясно, что крушение домика Совы (у Руднева — Сыча) предвещает близкий финал Пухова мирка, а прощание героев с Кристофером Робином есть прощание Кристофера Робина с детством. Но сказать об этом, разумеется, нельзя без слов «хаос», «космос» и «линейное время». Наконец, в поисках литературных аналогий Руднев указывает на сходство «Винни-Пуха» с йокнапатофской сагой Фолкнера: то же замкнутое пространство с подробной картой, тот же статичный состав персонажей, темы дома, леса и т. п. В свете сказанного ближайшая аналогия той же «Красной шапочке» — «Сто двадцать дней Содома» с темой каннибализма, копрофагии и латентного садизма Серого Волка; а Карлсон — прямой потомок Катерины («Отчего люди не летают?!»), осуществление же мечты плюс месть Кабанихе, воплощенной в образе Фрекен Бок.

Я бы запретил поклонникам Фрейда писать о детских книгах. Есть люди, которым нельзя прикасаться к чистым и веселым сказкам нашего детства. Под их пером мир блекнет, утрачивая прелесть и смысл. Неоструктуралистам надо писать, например, инструкции типа «Сковородка состоит из сковородки и ручки». А литературу оставьте Милну с Заходером. На то они писатели.

(Быков Дмитрий)
[ОГ.9432]

+ книга есть в библиотеке Славы Янко:

«Неделю!», мрачно говорит Пух. «А что я буду есть?»
«Боюсь, ничего», говорит Кристофер Робин, «что­бы быстрее похудеть. Но мы ведь будем читать тебе».
Медведь попробовал вздохнуть, но понял, что и этого ему теперь не дано, настолько туго он здесь застрял, и из его глаза выкатилась слеза, когда он сказал: «Может, тогда читайте мне какую-нибудь калорийную книгу, которая могла бы поддержать Медведя, которого заклинило в Великой Тесноте».
Итак, целую неделю Кристофер Робин читал та­кого рода книгу на Северном окончании Пуха, а Кролик вешал свое полотенце на его Южном окон­чании. Между тем Медведь чувствовал, что стано­вится все тоньше и тоньше. И, наконец, Кристофер Робин говорит: «Теперь!»
Итак, он схватил Пуха за передние лапы, а все друзья-и-родственники Кролика схватились за Кролика, и все вместе они потащили…