F5 #46: Иосиф Бродский и реклама сгущенки; Photosynth

«Еще мы делали журнал „Советский экспорт“ . Это был единственный советский глянцевый журнал. И там была реклама. Там у меня был довольно забавный случай один раз. Приехал Иосиф Бродский в Москву, позвонил мне, сказал: „Миша, совершенно нет денег, найди мне хоть какую-нибудь работенку“ . Я говорю: „Я в таком же положении, как и ты. На свободных хлебах. Я сейчас делаю журнал «Советский экспорт». Там надо написать текст для рекламы сгущенки. Напишешь?“ Он говорит: „Конечно“ . Я говорю: „Единственная проблема, ты сам понимаешь, я не могу твое имя употребить“ . Он говорит: „Да неважно, хоть какие-нибудь денежки“ . Короче говоря, он написал».
(Михаил Аникст, книжный дизайнер и потомок шекспироведа) — www.anikstdesign.com

+ сохранился ли этот рекламный текст?
включен ли в собрания сочинений нобелевского лауреата? 🙂

Photosynth — экспериментальный проект Microsoft Live Labs — помогает делать панорамические фотографии, достраивая картинку из набора кадров и подсказывая, в какой момент задержать камеру (снимает апп сам). По сути, все, что нужно, — это обвести телефоном вокруг себя, делая паузу в нужных местах.

(только iPhone, iPad — Андроид этого удовольствия лишили).

Андрей Бузыкин и Иосиф Бродский

“Осенний марафон” начинается со стихотворения Александра Володина, которое в этом фильме оказалось приписанным главному герою — переводчику и поэту Андрею Бузыкину:

А что природа делает без нас? 
Кому тогда блистает снежный наст? 
Кого пугает оголтелый гром? 
Кого кромешно угнетает туча? 
Зачем воде качать пустой паром 
и падать для чего звезде падучей?.. 
Ни для кого?  На всякий случай?.. 
Вода бесплодно по березам льется, 
глухой овраг слепой водой залит. 
В надежде роща только обернется — 
он тут как тут.  Остолбенев, стоит. 
Ну, пусть сидит.  Пьет водку и смеется. 
Но роща тут же примет должный вид: 
осмысленно замельтешились сосны, 
и лопухи, как никогда, серьезны, 
и, космоса превозмогая косность, 
к нему звезда падучая летит.

(в скобках отмечу, что видел еще несколько фильмов, где автором того же стихотворения был объявлен другой персонаж… то есть из замечательного стихотворения сделали этакий поэтический шаблон/доковский темплейт)

Однако здесь хотел бы отметить другое — неуловимую схожесть этого стиха с иным, вроде бы противоположным по стилю и духу:

На пустырях уже пылали елки,
и выметались за порог осколки, 
и водворялись ангелы на полке. 
Католик, он дожил до Рождества. 
Но, словно море в шумный час прилива, 
за волнолом плеснувши, справедливо 
назад вбирает волны, торопливо
от своего ушел он торжества.

Уже не Бог, а только Время, Время 
зовет его. И молодое племя 
огромных волн его движенья бремя 
на самый край цветущей бахромы 
легко возносит и, простившись, бьется 
о край земли, в избытке сил смеется. 
И январем его залив вдается 
в ту сушу дней, где остаемся мы.

То есть почему-то вспоминается Бродский, “На смерть Т.С.Элиота”…

Интересно, любил ли Бузыкин поэзию Бродского?

+ Здесь можно посмотреть фотографии избранных мест, где снимался "Осенний марафон". Есть только довольно беглое описание нескольких хорошо узнаваемых мест Петербурга/Ленинграда. Нет ни расшифровки спального района, где обитал Бузыкин, ни привязки к местности леса, куда герои ходили за грибами.

+ "Осенний марафон" вполне достоин отдельного сайта!

Евгений Рейн об Иосифе Бродском

«У Бродского появились тысячи эпигонов, а результаты плачевные, нулевые. Он оказал, безусловно, большое влияние на поэзию конца XX века, но оно как-то быстро сошло на нет. Вот, скажем, «есенинская волна» в русской поэзии дала определённые результаты: Павел Васильев, Борис Корнилов, Ярослав Смеляков (в меньшей степени), Николай Рубцов… А что в этом плане можно сказать о «волне Бродского»? Ничего. Вот сейчас довольно много говорят о таком поэте – Борисе Херсонском. Но это опять подражание Бродскому… Я не специалист по творчеству Херсонского. Возможно, я что-то не то прочитал. Но я прочитал две или три его подборки – это опять та же самая поэтика Бродского. Ритмика, рифма, как строится образ, как развивается синтаксис – всё это во многом определяет поэта. Пока ты не найдёшь своего голоса, о чём тут говорить? Этот голос может быть и не шибко экстравагантным, оригинальным, но он должен быть своим. У Херсонского, мне кажется, этого нет. А вообще много зависит ещё и от судьбы. Судьбы настоящих поэтов почти всегда драматичны, исковерканы. Я знаю одного поэта, у которого абсолютно гладкая и счастливая судьба – это Саша Кушнер»

(Рейн Евгений)
[ЛГ.0915]

Бродский, Набоков и Басинский о Белле Ахмадулиной

Говорят, будто Сталин сказал однажды о Борисе Пастернаке: «Не трогайте этого юродивого». Правда это или нет, но Пастернака действительно «тронули» уже после смерти отца народов. Есть такое качество таланта, когда власть, даже самая жестокая, просто не знает, что с ним делать.

Молодая Ахмадулина вела себя очень дерзко. Учась в Литературном институте, отдавала стихи в рукописный журнал «Синтаксис», затем преобразованный в знаменитый эмигрантский журнал. Студенткой отказалась принять участие в травле Пастернака, была исключена из института. В 1969 году издала сборник стихов «Озноб» в эмигрантском издательстве «Посев».

Это то, что хорошо известно. А вот менее известный факт. Мне рассказал его писатель и главный редактор журнала «Москва» Леонид Бородин после вручения ему премии Александра Солженицына, где выступали Белла Ахмадулина и ее муж, художник Борис Мессерер. Когда был суд над Бородиным, принадлежавшим к «почвенному» крылу диссидентов (было и такое), Ахмадулина единственная (!) из либерального лагеря пришла выступить в его защиту. «Что бы мне сейчас ни говорили о Белле, это не забывается», — сказал Бородин.

Однако ее не трогали. Или почти не трогали. Выходили ее книги с вопиюще несоветскими названиями: «Струна», «Свеча», «Метель», «Тайна». Ее стихами восхищались и ей помогали мэтры советской поэзии Павел Антокольский, Илья Сельвинский, Евгений Винокуров. Но ее стихи ценил и Бродский. И надменный Набоков, не признававший никого из советских поэтов, включая и Пастернака, отозвался о ее поэзии благосклонно.

Ее боготворила грузинская художественная интеллигенция. В Грузии она была даже не своей, а родной: «Пусть всегда мне будут в новость/ и колдуют надо мной/ милой родины суровость,/ нежность родины чужой («Сны о Грузии»)

Было время, когда ее не печатали: в конце 70-х — начале 80-х годов. Но отсутствия Ахмадулиной в сознании любителей русской поэзии не было никогда. И не только любителей. Каждый Новый год, точно любимая пластинка, с наших телеэкранов звучали под гитару вот эти строчки:

По улице моей который год
звучат шаги —
мои друзья уходят…

О одиночество, как твой характер крут! Посверкивая циркулем железным…

Дай стать на цыпочки
в твоем лесу,
на том конце
замедленного жеста…

Это было такое одиночество, которое разделяла вся страна, от интеллигентов до разнорабочих. Любимый народом фильм «Ирония судьбы» без этих строчек уже непредставим. Хотя стихи очень сложные, герметичные. Так самый сложный поэт начала XX века Иннокентий Анненский взошел в народном сознании своей «звездой»: «Одной звезды я повторяю имя,/ Не потому, чтоб я ее любил,/ А потому что мне темно с другими…»

Странный демократизм Беллы Ахмадулиной… На поверхности он очень уязвим. Очень легко над этим посмеяться. Вся такая «серебряновечная», с лебединым изгибом беззащитной шеи, даже собственное имя — Белла — превратившая в цитату из любимого ею Лермонтова (и уже невозможно назвать ее Изабелла, даже вслух к ней обращаются «Белла Ахатовна»), она продолжает писать стихи о каких-то переделкинских рабочих, причем в той же характерной для нее манере «старинного слога». В любом ином исполнении это было невозможной фальшью! Но Ахмадулиной все простительно. Потому что это она написала стихотворение «Бог» о бедной девочке Насте:

За то, что девочка Настасья
добро чужое стерегла,
босая бегала в ненастье
за водкою для старика, —
ей полагался бог красивый…

И этот «бог» появился, и обманул бедную Настю, как обманули «бедную Лизу», подарил ей цветок, совратил и бросил, как бросали и бросают миллионы Насть и Лиз во всем этом жестоком мире:

А дождик солнышком сменялся,
и не случалось ничего,
и бог над девочкой смеялся,
и вовсе не было его.

Никогда нельзя поймать момент, когда высокая манерность поэзии Ахмадулиной превращается в высокую банальность. Только слабые поэты боятся банальности. Только сильные поэты способны возвести ее на высокую ступень искусства. «С ума схожу. Иль восхожу к высокой степени безумства…» Белла Ахмадулина — очень сильный поэт. Гораздо сильнее, чем ее друзья по «эстрадной» поэтической эпохе — Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Поэтому она не нуждается в декламациях и изощренных рифмах. Но она может позволить себе какие-нибудь сумасшедшие строчки, которым позавидовал бы Игорь Северянин: «Завиден мне полет твоих колес,/ о мотороллер розового цвета!»

Кстати, она прекрасно понимает слабости своих друзей. «Я головой киваю: слаб Андрей!.. Он держится за рифму, как Антей...» Но ее культ дружбы (она и Леонида Бородина когда-то прибежала защищать не как диссидента, а как своего друга) не позволяет соглашаться с очевидностями: «Все это так. Но все ж он мой товарищ./ А я люблю товарищей моих».

За это ее ценили и ценят. За искусство. За звук струны…

(Басинский Павел. Звук струны)
[РГ.070410]

+ как именно отозвался Набоков об Ахмадулиной, в Сети не нашел.

Есть характеристика, данная ей Бродским:

Если я не называю поэзию Ахмадулиной мужественной, то не потому, что это рассердит множество женоподобных особей — просто поэзии смешны прилагательные. Женский, мужской, черный, белый — все это чепуха; поэзия либо есть, либо ее нет. Прилагательными обычно прикрывают слабость. Вместо употребления любого из них достаточно сказать, что Ахмадулина куда более сильный поэт, нежели двое ее знаменитых соотечественников — Евтушенко и Вознесенский. Ее стихи, в отличие от первого, не банальны, и они менее претенциозны, нежели у второго.

Несомненная наследница лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии, Ахмадулина по природе поэт довольно нарциссический. Но ее нарциссизм проявляется прежде всего в подборе слов и в синтаксисе (что совершенно немыслимо в таком афлексичном языке, как английский).

Ахмадулина совершенно подлинный поэт, но она живет в государстве, которое принуждает человека овладевать искусством сокрытия собственной подлинности за такими гномическими придаточными предложениями, что в итоге личность сокращает сама себя ради конечной цели.

Белла Ахмадулина родилась в 1937 году, мрачнейшем году русской истории. Одно это является подтверждением изумительной жизнеспособности русской культуры. Раннее детство Ахмадулиной совпало со второй мировой войной, ее юность — с послевоенными лишениями, духовной кастрацией и смертоносным идиотизмом сталинского правления, русские редко обращаются к психоаналитикам — и она начала писать стихи еще в школе, в начале пятидесятых. Она быстро созревала и совершенно без вреда для себя прошла через Литинститут имени Горького, превращающий соловьев в попугаев. Ее первая книга была опубликована в 1962 году и немедленно исчезла с прилавков книжных магазинов. С тех пор Ахмадулина зарабатывала себе на жизнь преимущественно переводами из грузинской поэзии (для русских писателей заниматься кавказскими республиками приблизительно то же самое, что для американских — Мексикой или Бразилией), журналистикой и внутренними рецензиями. Однажды даже снималась в кино. У нее была нормальная жизнь, состоящая из замужеств, разводов, дружб, потерь, поездок на Юг. И она писала стихи, сочетая вполне традиционные четверостишия с абсолютно сюрреалистической диалектикой образности, позволившей ей возвысить свой озноб от простуды до уровня космического беспорядка.

Однако доподлинно известно также, что Ахмадулина была единственным советским литератором, с кем Набоков, незадолго до своей смерти в 1977 г., согласился встретиться.

Народное у Бродского

Одним из самых известных и популярных стихотворений Иосифа Бродского является «Представление». Многие строки из него стали воистину «народными», разошлись на цитаты и присказки. И это не случайно. Чеканная афористичность завершающих строфы двустиший, языковая естественность и непринужденность как бы выхваченных из гущи народной речи четверостиший способствуют тому, что стихи запоминаются моментально и без натуги. Взведенные на уровень высокой поэзии, подчиняющиеся всем законам просодии вульгаризмы и просторечные обороты обладают поистине волшебной и неотразимой силой, будучи доступными для понимания самой неразвитой публики: «Эх, Цусима-Хиросима!/ Жить совсем невыносимо», «Раз чучмек, то верит в Будду», «Сукой будешь?» – «Сукой буду»…

Для читателя посложнее ходовыми стали обороты позаковыристей: «Входит Пушкин в летном шлеме», «Дверь в пещеру гражданина не нуждается в «сезаме» и т.д. Короче говоря, это довольно длинное стихотворение удовлетворяет самым разным вкусам, будучи многослойным и многозначным, имея несколько уровней смыслов, допуская самые разные трактовки и понимания. Думается, углубленные истолкования «Представления» еще впереди, хотя примечательные образцы его критического осмысления уже имеются.

Но сегодня речь не об этом. В противоположность «Представлению» «Лесная идиллия», написанная пятнадцатью и даже более годами ранее, одно из самых малоизвестных у Бродского. Созданное в его доэмигрантский период (1971–1972 гг., на мой взгляд, являются рубежом в поэзии И.А., знаменуя начало нового этапа; так его географическое перемещение совпало с изменением в творчестве), по своей стилистике оно принадлежит к «раннему Бродскому» – порой многословному, с юношеским максимализмом и самоутверждением, с причудливой фантазией. Нелишне будет заметить, что с 1960-го по 1970-й Бродский написал стихов больше, чем с 1970-го по 1995-й. В эти годы происходило становление поэта, он нащупывал «свое», пробуя себя в самых разных жанрах и формах.

В перспективе творчество поэта 60-х годов можно считать творческой лабораторией, первым подходом к темам и сюжетам, к которым Бродский обращался впоследствии, уже в «зрелый» период. Утверждение, может быть, спорное в целом, но относительно «Представления», как представляется, можно провести параллели с «Лесной идиллией», «вывести» первое стихотворение из второго, являющегося его в определенном смысле наброском.
Очевидные, бросающиеся в глаза схожести стоит процитировать:

«Если сильно пахнет тленом,
это значит, где-то Пленум»
(«Лесная идиллия»).

«Говорят, открылся Пленум».
«Врезал ей меж глаз поленом»
(«Представление»).

«Говорят, чем стужа злее,
тем теплее в Мавзолее»
(«Лесная идиллия»).

«…превращается в тирана на трибуне Мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован»
(«Представление»).

«И на зависть партизанам
стану я твоим Тарзаном»
(«Лесная идиллия»).

«Он – предшественник Тарзана: самописка – как лиана…»
(«Представление»).

«Глянь, стучит на елке дятел как стукач, который спятил»
(«Лесная идиллия»).

«Ветер свищет. Выпь кричит.
Дятел ворону стучит»
(«Представление»).

«Хорошо вослед вороне
вдаль глядеть из-под ладони»
(«Лесная идиллия»).

«Хорошо, утратив речь,
встать с винтовкой гроб стеречь»
(«Представление»).

В «Представлении» языком улицы говорит анонимный народ, в «Идиллии» – безымянные пастушок и пастушка. И там и там – частушечный «раешник» (как назвал его Солженицын), с помощью которого «народ» либо прямо характеризует власть – как в «Идиллии», либо описывает самого себя, свой убогий быт, свое повседневное унылое существование.

Смысл «Идиллии», ее открытый призыв – в уходе в природу от мира пленумов и Ильича:

Славно выпить на природе,
где не встретишь бюст Володи!..
Удаляемся от света.
Не увижу сельсовета…
В чем спасенье для России?
Повернуть к начальству «жэ»…

«Представление» сложнее и неоднозначней. На ее фоне «Идиллия» кажется простой и незатейливой. В «Представлении» Бродский уже не дает рецептов счастья. Оно мрачно и беспросветно. Абсурд советской жизни кажется непреодолимым и способен порождать только смерть:

…Это – время тихой сапой
убивает маму с папой.

«Представление» написано в 1986 году. Бродский уже четырнадцать лет на Западе; родители его умерли, так и не увидев сына. СССР в зените своего могущества. Кто мог тогда предполагать, что через пять лет империя развалится и что мы будем воспринимать «Представление» как эпитафию режиму, а не как памфлетное обличение?

В известном смысле молодой Бродский с его призывами заняться любовью на свежем воздухе и забыть про КПСС («Славно слушать пенье пташки / лежа в чаще на милашке. / Слава полю! Слава лесу! / Нет – начальству и прогрессу») был ближе к истине. Стоило только всем потерпеть, «не участвуя» – по Солженицыну, и ненавистный строй рухнул. Но цена этого терпения была ужасной – и об этом «Представление».
В Советском Союзе гибли не только человеческие души. Экология разрушалась еще быстрее, чем двигался научно-технический прогресс. Строкой, связующей рассматриваемые стихотворения, могла бы стать следующая:

Эх, даешь простор степной
без реакции цепной!

Написанная в год чернобыльской катастрофы, она словно отсылает к «Идиллии», но с учетом того, что природа уже не та, как в 60-е, в годы ссылки в Норенское, когда молодой поэт мог гулять по архангельским полям и лесам, не думая о химикатах и выбросах и мечтая о счастье с милой в шалаше.

(Артемьев Максим. Тарзаны и партизаны)
[НГ.070118]

Лимонов и Бродский

Конечно, Лимонов появился как антиамериканский прозаик, его первый роман покоробил многие умы, поднял на дыбы эмиграцию старую, многих обидел. Но ведь у Лимонова прекрасные стихи, не хуже, чем у Бродского. Они, конечно, совершенно другие: Бродский – классик, а лимоновские стихи, безусловно, новаторские. Их, наверное, трудно было понять американской профессуре (…)

Лимонов мне нравится, безусловно, не потому, что он мой приятель по прежней жизни, а потому, что он – поэт. Стихи, бесспорно. То, что написано в тюрьме, – это лучшие его стихотворения. Одно – написанное в связи со смертью Наташи Медведевой, а другое – просто описание тюрьмы. Это что-то невероятное… Вот это ощущение жуткой кровавой бани какой-то. Кроваво-потной бани и тотальной несвободы. И вместе с тем там какая-то гармония, какой-то хорал баховский. Для того, чтобы так написать, нужно превратиться в кусок тюрьмы самому.

(Соколов Саша, писатель)
[Гзт.041221]

Евтушенко vs. Бродский

Конечно, по верховному замыслу Евтушенко даровитей Бродского, подлинней, в нем больше вещества первородной поэзии. Но Бродский отдал поэзии все, что имел, а Евтушенко – не все. Какую-то часть пожертвовал черт знает чему. Всякой всячине, всегда клубящейся вокруг.

(Межиров Александр)
[НГ.980717]

Евгений Рейн об Иосифе Бродском

«Могу вспомнить одну его любимую фразу. Он говорил, что в любой ситуации надо взять тоном выше. Это, стати, одна из его главных идей. Она заключается в том, что если у тебя что-то не получается, то не надо отступать ни в коем случае. а надо… ту же цель взять крупнее, больше! Стрелять с перелетом! тогда цель будет поражена»

«Мы трепались, курили, спидометр отсчитывал мили… И у меня возникло ощущение, что мы несемся назад в наше прошлое. Словно кинолента прокручивается вспять. Я вглядывался в Иосифа, привыкал к его новой внешности, время обрушивалось пластами, возвращалась юность… он превращался в того Бродского, с которым мы дружили в Питере и прощались на Маросейке. Его шуточки, голос, манеры остались неизменными. И, подъезжая к его дому на Мортон-стрит, мы окончательно узнали друг друга».

(Рейн Евгений)
[ОГ.9611]

Постперестроечные мысли о религии

Религия представляется как легкий путь обретения истины, обретения себя в мире. Такой она представляется людям, не получившим религиозного образования и опыта сомнения. Общество ищет одномоментного радикального выхода из состояния, в котором оказалось. И религия дает иллюзию этого выхода. Это путь соблазна, по-моему, и путь очень опасный. Дело в том, что все эти искания и порывы в сторону церкви имеют сегодня не религиозную основу, а сугубо социальную. Религия воспринимается, как социальный выход(…), как своеобразная форма идеологии. Хотя церковь по существу антиидеологична, поскольку обращена к каждому отдельному человеку. На этом и построен опыт церкви. Мы же воспитаны в марксизме, в идеологическом сознании. На смену одной идеологии общество ищет другую.
(Кривулин Павел)
[Нд.9043.13]

Именно безверие советских лет сформировало такой тип человека, про которого нельзя определенно сказать ни “православный”, ни “иудей”, ни “мусульманин” – но просто “верующий”. В западных странах это понятие почти не употребляется как лишенное смыла. Верующий во что? Какой деноминации? Но в Советском Союзе все верующие были уравнены по отношению к господствующему типу неверующего – и вот вера, теснимая со всех сторон, вдруг действительно стала наполняться каким-то положительным содержанием. Просто вера. Просто в Бога. Таких верующих в Советском Союзе сейчас гораздо больше, чем исповедующих какую-либо определенную веру. Вот это и можно назвать бедной религией. Это религия без дальнейших определений, столь же прямо и цельно предстоящая Богу, как целен и неделим сам Бог.
(Эпштейн Михаил)
[НГ.911009]

– Иосиф, в своем эссе «Путешествие в Стамбул» вы высказывались довольно определенно в похвалу многобожию по сравнению с монотеизмом, выводя из этих категорий соответственно демократическое и авторитарное мировоззрение и общественное устройство. Напомню ваши слова: «В сфере жизни сугубо политической политеизм синонимичен демократии. Абсолютная власть, автократия синонимичны, увы, единобожию».
– Я и сейчас придерживаюсь тех же взглядов. Я вообще считаю, что конфликт между политеизмом и монотеизмом, может быть, одно из самых трагических обстоятельств в истории культуры. Я думаю, такого конфликта – особенно если учесть форму, которую он принял, — по существу нет. Было два или три человека в мировой истории, которые старались с этим каким-то образом совладать. Был Юлиан Отступник, а в стихах нечто подобное пытался осуществить Константин Кавафис. У него шесть или семь стихотворений про Юлиана Отступника. Для греков идея Троицы была как бы досадным сужением всей амплитуды.
– Поредевший Олимп?
— Что-то вроде.
(Бродский Иосиф)
[НГ.911221]

Иосиф Бродский о Михаиле Булгакове

«Этот господин производит на меня куда меньшее впечатление, чем кто-либо. Это относится ко всему, кроме «Театрального романа». Что касается евангельских дел, то это в сильной степени парафраз Мережковского и вообще литературы того времени. Лучшее, что я могу сказать, — хороший коллаж. И потом, в этих делах Булгаков чрезвычайно себя скомпрометировал своими развлечениями с чертом»

(Бродский Иосиф)
[НГ.911221]